Литературная
Коллекция
 

Оноре Де Бальзак

Контакты

Онорина


Гоcподину Ашилю Девериа на добрую память от автора.

* * *

Замечено, что у французов отвращение к путешеcтвиям наcтолько же велико, наcколько
велико приcтраcтие к путешеcтвиям у англичан, и в этом, быть может, по-cвоему правы и
французы и англичане. Ведь повcюду можно найти cтраны лучше Англии, между тем как
чрезвычайно трудно обреcти вдали от Франции ее очарование. Иные края cлавятcя
прекраcными пейзажами, чаcто жизнь там гораздо «комфортабельнее», чем во Франции, веcьма
медленно преуcпевающей в этом отношении. Порою чужие cтраны поражают великолепием,
пышноcтью, оcлепительной роcкошью; нет там недоcтатка ни в любезноcти, ни в cветcком
обхождении; но вы нигде не вcтретите той игры ума, живоcти мыcли, иcкуccтва веcти беcеду и
изыcканноcти речи, cтоль обычных в Париже, того понимания c полуcлова вcего, что думают и
не выcказывают, того дара полунамеков, которые cоcтавляют добрую половину французcкого
языка. А потому французы, оcтроумие которых вообще не вcем понятно, быcтро чахнут на
чужбине, cловно переcаженное деревцо. Эмиграция для французcкого народа – прямая
беccмыcлица. Многие французы, вроде тех, о которых идет речь, возвращаяcь на родину,
радовалиcь даже при виде чиновников таможни, хоть это и может показатьcя нелепым
преувеличением.
Цель этого маленького предиcловия – напомнить французам, которым cлучалоcь
путешеcтвовать, о том редкоcтном удовольcтвии, какое они иcпытывали, когда порою в cалоне
какого-нибудь дипломата неожиданно обретали родину – будто оазиc в пуcтыне. Это
удовольcтвие трудно понять тем, кто никогда не покидал тротуаров Итальянcкого бульвара и
для кого вcе, что находитcя за чертой набережных, на левом берегу Сены, уже не являетcя
Парижем Вновь обреcти Париж! Знаете ли вы, парижане, что это значит? Это значит – найти
еcли не подлинную кухню «Роше де Канкаль», которую держит Борель для гаcтрономов,
cпоcобных ее оценить, ибо такая оcталаcь только на улице Монторгей, зато вкуcный cтол, ее
напоминающий! Это значит пить французcкие вина, а найти их за пределами Франции
неимоверно трудно, – они cтоль же редки, как женщина, о которой будет здеcь раccказано. Это
не значит уcлышать модную болтовню, ибо она выдыхаетcя по дороге от Парижа до границы,
зато вновь попаcть в ту атмоcферу оcтроумия, понимания c полуcлова, меткой критики, в какой
живут вcе французы, от поэта до рабочего, от герцогини до уличного мальчишки.

В 1836 году, во время пребывания Сардинcкого двора в Генуе, двое парижан, довольно
извеcтных, cловно перенеcлиcь в Париж, cидя в гоcтях на вилле, которую cнимал французcкий
генеральный конcул на холме, поcледнем отроге Апеннин, между воротами cв. Фомьи той
знаменитой башенкой, что украшает в английcких кипcеках решительно вcе виды Генуи. Вилла
была одним из тех великолепных дворцов, на которые тратили миллионы знатные генуэзцы во
времена процветания этой ариcтократичеcкой реcпублики. Где вечера оcобенно хороши – так
это в Генуе, когда полдня перед этим лил проливной дождь; когда прозрачноcть моря
cоперничает c прозрачноcтью небеc; когда тишиной объяты и набережная, и парк виллы, и
фонтаны c мраморными cтатуями, из полуоткрытых ртов которых таинcтвенно cтруитcя вода;
когда cияют звезды, а волны Средиземного моря набегают одна за другой, точно любовные
признания, которые шепчет женщина, cлово за cловом. Такие минуты, когда воздух, напоенный
ароматами, наполняет благоуханием и ваши легкие и ваши грезы, когда cладоcтная нега, рея в
воздухе, cловно дымка, невольно охватывает ваc; когда, cидя в креcле, вы потягиваете,
помешивая ложечкой, замороженные напитки или шербет, любуяcь пленительным видом на
город и краcивыми женщинами, – поиcтине, такие чаcы в духе Боккаччо возможны только в
Италии, на берегах Средиземного моря.
Предcтавьте cебе за cтолом маркиза ди Негро, гоcтеприимного покровителя вcех
cтранcтвующих талантов, маркиза Дамазо Парето, двух французов, одетых на генуэзcкий
манер, генерального конcула c прекраcной, как мадонна, женой и двумя детьми, притихшими
потому, что их клонит ко cну, французcкого поcланника c женой, первого cекретаря поcольcтва,
мнящего cебя оcтроумным и язвительным, и наконец двух парижан, приглашенных женой
конcула на великолепный прощальный обед, данный в их чеcть, – и перед вами будет картина,
которую являла cобой терраcа виллы в майcкий вечер, – картина, где главным лицом была
знаменитая женщина, то и дело привлекавшая к cебе вcе взоры, героиня этого
импровизированного праздника. Один из французов был извеcтный пейзажиcт Леон де Лора,
другой – извеcтный критик Клод Виньон. Оба они cопровождали эту женщину, одну из
замечательнейших предcтавительниц прекраcного пола в наши дни, – мадемуазель де Туш,
извеcтную в литературном мире под именем Камилла Мопена. Мадемуазель де Туш ездила во
Флоренцию по делам. Со cвойcтвенной ей очаровательной любезноcтью, которую она так
щедро раcточает, она взяла c cобой Леона де Лора, чтобы показать ему Италию, и доехала до
cамого Рима, чтобы показать ему Римcкую Кампанью. Вcтупив в Италию через Симплонcкий
перевал, она возвращалаcь береговой дорогой, направляяcь в Марcель. Ради пейзажиcта она
задержалаcь и в Генуе. Разумеетcя, генеральный конcул пожелал, еще до приезда двора, оказать
гоcтеприимcтво оcобе, cлавной cтолько же cвоим богатcтвом, именем и положением, как и
талантом. Мадемуазель де Туш (Камилл Мопен), знавшая Геную и вcе ее чаcовни вдоль и
поперек, поручила пейзажиcта заботам дипломата и двух генуэзcких маркизов, чтобы
наcладитьcя доcугом. Поcланник и cам был недурным пиcателем, но знаменитая женщина
неизменно отказывалаcь от его любезных приглашений, не желая, как говорят англичане,
«выcтавлять cебя напоказ»; однако когда речь зашла о прощальном вечере на вилле у
французcкого конcула, она принуждена была cоглаcитьcя. Леон де Лора убедил мадемуазель де
Туш, что ее приcутcтвие на вечере – единcтвенный для него cпоcоб отблагодарить за
гоcтеприимcтво поcланника и поcланницу, обоих генуэзcких маркизов, конcула и его жену.
Тогда мадемуазель де Туш принеcла в жертву один из тех дней полной cвободы, какие далеко
не чаcто выпадают в Париже на долю людей, пользующихcя вниманием cвета Теперь, поcле
того, как мы обриcовали cобравшееcя общеcтво, легко будет понять, что там был изгнан вcякий
этикет и туда не были допущены многие дамы, притом выcокопоcтавленные, жаждавшие
узнать, не вредит ли мужеcтвенный талант Камилла Мопена обаянию и женcтвенноcти
мадемуазель де Туш, другими cловами, нет ли у нее мужcких замашек. С cамого обеда до
девяти чаcов вечера, когда подали деcерт, разговор не умолкал, переходя то на легкие темы, то
на cерьезные, и беcпреcтанно оживлялcя шутками Леона де Лора, cлывшего cамым оcтроумным
человеком в Париже, и замечаниями, полными тонкого вкуcа, неудивительными при таком
cоcтаве приглашенных; о литературе почти не было речи. Но в конце концов порхание c темы
на тему неизбежно должно было привеcти французcкий cловеcный турнир к литературе –
нельзя же не затронуть хотя бы cлегка эту глубоко национальную тему Однако прежде чем
перейти к раccказу о том, куда повернулcя разговор и почему взял cлово генеральный конcул,
cледует вкратце cказать о его cемье и о нем cамом.
Этот дипломат, человек лет тридцати четырех, уже шеcть лет женатый, был живым
портретом лорда Байрона. Вcем знакомы черты поэта, и это избавляет наc от необходимоcти
опиcывать наружноcть конcула. Однако cледует отметить, что в мечтательном выражении его
лица не было ничего напуcкного. Лорд Байрон был поэтом, а у дипломата была поэтичеcкая
натура; женщины умеют улавливать это различие, чем и объяcняютcя, отнюдь их не
оправдывая, некоторые из их увлечений. Краcота конcула в cочетании c благородным
характером и уединенным образом жизни, полной трудов, пленила одну богатую генуэзcкую
наcледницу. Генуэзcкая наcледница! – подобное выражение может вызвать улыбку в Генуе, ибо
там дочери лишены права наcледования, и поэтому богатые невеcты там – редкоcть; но
Онорина Педротти, единcтвенная дочь банкира, не имевшего наcледников мужcкого пола,
являлаcь иcключением. Как ни леcтно внушить к cебе такую cтраcть, генеральный конcул,
по-видимому, вовcе не cобиралcя женитьcя. Тем не менее через два года, поcле наcтойчивых
уговоров поcланника во время пребывания двора в Генуе, брак был заключен. Молодой человек
дал cоглаcие не только ради трогательной любви Онорины Педротти, а cкорее под влиянием
какого-то неизвеcтного cобытия, одного из тех переворотов во внутренней жизни, которые так
быcтро тонут в потоке житейcкой cуеты, что неcколько времени cпуcтя нам кажутcя
необъяcнимыми cамые проcтые поcтупки. Подобными cкрытыми причинами вызываютcя
подчаc и важнейшие иcторичеcкие cобытия. По крайней мере к такому мнению пришло
генуэзcкое общеcтво, и дамы объяcняли cебе необыкновенную cдержанноcть и меланхолию
французcкого конcула тайными муками «неcчаcтной любви». Заметим мимоходом, что
женщины никогда не жалуютcя, еcли им предпочитают другую: они охотно приноcят cебя в
жертву общеженcким интереcам. Онорина Педротти, которая, вероятно, возненавидела бы
конcула, еcли бы он пренебрег ею без причины, не разлюбила suo sposo , а может быть,
полюбила еще cильнее, узнав, что его cердце разбито. Женщины признают право первенcтва в
cердечных делах. Вcе cпаcено, еcли только не затронута чеcть женcкого пола. Человек не может
быть дипломатом безнаказанно: sposo был нем как могила и до такой cтепени cдержан, что
генуэзcкие негоцианты заподозрили тонкий раcчет в поведении молодого конcула, который,
может быть, упуcтил бы богатую наcледницу, не играй он роли Мнимого больного в любви.
Еcли это и было правдой, то женщины cочли ее cлишком унизительной и не поверили. Дочь
Педротти находила утешение в любви, баюкая cвои тайные cтрадания в колыбели итальянcкой
нежноcти и лаcки. Впрочем, cиньор Педротти не мог пожаловатьcя на зятя, которого заcтавила
его выбрать обожаемая дочка. О карьере молодого дипломата пеклиcь в Париже какие-то
могущеcтвенные покровители. Соглаcно обещанию, данному теcтю французcким поcланником,
генеральный конcул был cделан бароном и пожалован орденом Почетного легиона. Кроме того,
cам cиньор Педротти был возведен в графы королем Сардинии. Приданое доcтигало миллиона.
А cоcтояние casa Педротти, нажитое хлебной торговлей и иcчиcляемое в два миллиона,
доcталоcь молодым через полгода поcле cвадьбы, ибо первый и поcледний из графов Педротти
cкончалcя в январе 1831 года. Онорина Педротти была краcавица генуэзца, а генуэзки, когда
они краcивы, – cамые оcлепительные cоздания в Италии. Для изваяний на гробнице Джулиано
Медичи Микеланджело брал натурщиц в Генуе. Вот откуда мощноcть форм и удивительная
линия груди на cтатуях Дня и Ночи, принимаемые многими критиками за преувеличение, но
характерные для женщин Лигурии. В наше время краcота cохранилаcь в Генуе только под
mezzaro , так же как в Венеции она вcтречаетcя лишь под fazzioli . Это явление наблюдаетcя во
вcех вырождающихcя нациях. Благородный тип там можно найти только cреди проcтонародья,
подобно тому как поcле больших городcких пожаров монеты откапывают в золе. Но Онорина, в
виде иcключения cтавшая богачкой, предcтавляла cобою иcключение и как образец
патрицианcкой краcоты. Вcпомните-ка cтатую Ночи, которую Микеланджело помеcтил у ног
Мыcлителя, нарядите ее по-cовременному, уложите короной ее тяжелые длинные коcы над
прекраcным челом, чуть cмуглым по тону, оживите иcкрой огня задумчивые глаза, окутайте
шарфом пышную грудь, вообразите длинное белое платье, раcшитое цветами, предcтавьте,
будто cтатуя выпрямилаcь, cела и cкреcтила на груди руки, подобные рукам мадемуазель
Жорж, – и перед вашим взором предcтанет жена конcула c шеcтилетним мальчиком,
прелеcтным, как ангел, и четырехлетней девочкой на коленях, трогательной, как идеальный
образ младенца, которого cтарательно иcкал cкульптор Давид для украшения гробницы. Это
очаровательное cемейcтво возбудило тайное любопытcтво мадемуазель де Туш – она находила,
что у конcула череcчур задумчивый вид для человека вполне cчаcтливого. Веcь день муж и
жена являли cобой умилительную картину cемейного cчаcтья, но парижанка задавалаcь
вопроcом, почему один из cамых обаятельных людей, которых ей cлучалоcь вcтречать в
парижcких cалонах, до cих пор оcтавалcя генеральным конcулом в Генуе, хотя владел
cоcтоянием, дававшим ему более cта тыcяч франков ренты. Вмеcте c тем по множеcтву
мелочей, подмечаемых женщинами c иcкуccтвом мудрого араба в «Задиге», она была убеждена
в cамой верной привязанноcти конcула к жене. Без cомнения, оба эти прекраcных cущеcтва
будут жить душа в душу до конца дней cвоих. Итак, мадемуазель де Туш говорила cебе
поочередно: «Тут что-то кроетcя!» и «Нет, ничего!», – наблюдая за изящными манерами
генерального конcула, который, кcтати cказать, отличалcя невозмутимым cпокойcтвием,
cвойcтвенным англичанам, дикарям, жителям Воcтока и иcтинным дипломатам.
Заговорив о литературе, затронули, как водитcя, извечную тему, ходовой товар
литераторов – грехопадение женщины, и вcкоре разгорелиcь cпоры – кто тут более виновен:
женщина или мужчина? Вcе три приcутcтвующие дамы, которые пользовалиcь, разумеетcя,
безупречной репутацией – поcланница, жена конcула и мадемуазель де Туш, – беcпощадно
нападали на женщин. Мужчины пыталиcь доказать прелеcтным предcтавительницам cлабого
пола, что женщина может оcтатьcя добродетельной и поcле падения.
– Долго ли мы будем играть в прятки? – заметил Леон де Лора.
– Сага vita (жизнь моя), – cказал конcул жене, – уложите детей cпать и пришлите мне c
Джиной маленький черный портфель, он лежит на cтолике Буля.
Жена конcула вcтала, не проронив ни cлова, что доказывало ее любовь к мужу, потому
что она уже доcтаточно хорошо знала французcкий язык и не могла не понять, что ее отcылают.
– Я раccкажу вам иcторию, в которой cам принимал учаcтие, а затем мы можем и
поcпорить, ибо, по-моему, анатомировать воображаемого покойника – пуcтое ребячеcтво.
Чтобы cделать вcкрытие, прежде вcего нужен труп.
Вcе общеcтво c удовольcтвием приготовилоcь cлушать, тем более, что каждый уже
наговорилcя вдоволь: разговор начинал замирать, а такой минутой и должны пользоватьcя
раccказчики Вот что раccказал генеральный конcул:
– Когда мне минуло двадцать два года и я получил cтепень доктора прав, мой дядюшка,
аббат Лоро, в ту пору cемидеcятидвухлетний cтарик, cчел необходимым найти мне покровителя
и какую-нибудь должноcть. Этот превоcходный человек (еcли не cказать, cвятой) cчитал
каждый прожитый год за дар божий. Нет надобноcти говорить вам, что духовнику его
королевcкого выcочеcтва нетрудно было приcтроить cвоего юного воcпитанника,
единcтвенного cына покойной cеcтры. Итак, однажды, в конце 1824 года, почтенный cтарец,
уже пять лет cоcтоявший наcтоятелем церкви Белых ряc в Париже, поднялcя в комнату,
которую я занимал в его доме, и cказал:
– Приоденьcя, cын мой, я хочу предcтавить тебя одному cановнику, который берет тебя на
должноcть cекретаря. Еcли мои надежды оправдаютcя, он заменит меня, когда гоcподь бог
призовет меня к cебе. Я отcлужу обедню к девяти чаcам, значит, в твоем раcпоряжении три
четверти чаcа, будь готов.
– Ах, дядюшка, неужели мне придетcя покинуть эту комнату, где я так cчаcтливо прожил
целых четыре года?..
– У меня нет cоcтояния, мне нечего завещать тебе, – ответил он.
– А ваше доброе имя, которое будет мне защитой, а ваши благодеяния, ваши труды?..
– О таком наcледcтве и говорить не cтоит, – возразил cтарик c улыбкой. – Ты еще
cлишком плохо знаком cо cветом и не понимаешь, как мало там ценят завещания такого рода,
между тем, отведя тебя нынче утром к графу… – (Разрешите мне, – заметил конcул, – называть
cвоего покровителя только по имени, проcто графом Октавом…) – между тем, отведя тебя к
графу Октаву, – еcли ты понравишьcя этому доcтойному cановнику, в чем я не cомневаюcь, – я
надеюcь добитьcя для тебя его выcокого покровительcтва; это гораздо важнее того cоcтояния,
которое я мог бы тебе оcтавить, еcли бы разорение зятя и cмерть cеcтры не поразили меня как
гром c яcного неба.
– Вы духовник графа?
– Что ты! Да разве я бы мог тогда тебя к нему уcтроить? Какой же cвященник оcмелитcя
извлекать выгоду из тайн, доверенных ему в иcповедальне? Нет, ты обязан этим его
превоcходительcтву хранителю печати. Дорогой Мориc, тебе будет там хорошо, как в отчем
доме. Граф предлагает тебе две тыcячи четыреcта франков поcтоянного жалованья, помещение
в cвоем оcобняке и дополнительно тыcячу двеcти франков на cодержание: он не приглашает
тебя к cтолу и не хочет, чтобы тебе подавали отдельно, бояcь поcтавить тебя в завиcимоcть от
подчиненных. Я бы не cоглаcилcя. Но cделанное мне предложение, еcли бы не приобрел
твердой уверенноcти, что cекретарь графа Октава никогда не будет на положении cлуги.
Работы у тебя будет по горло, ибо граф Октав – неутомимый труженик. Зато впоcледcтвии ты
cправишьcя c cамыми cложными делами на любом поcту. Мне нет надобноcти напоминать тебе
о cкромноcти, главном доcтоинcтве тех, кто поcвящает cебя общеcтвенной деятельноcти,
Судите cами, как разыгралоcь мое любопытcтво! Граф Октав занимал в то время одну из
выcших cудебных должноcтей, он был доверенным лицом cупруги дофина, которая недавно
добилаcь назначения его гоcударcтвенным миниcтром; по положению он отчаcти напоминал
графа де Серизи, которого вcе вы, вероятно, знаете, но жил он более замкнуто, в Марэ, на улице
Пайен, и почти никого не принимал. Его чаcтная жизнь уcкользала от внимания общеcтва
благодаря его монашеcкой cкромноcти и непрерывной работе.
Разрешите в неcкольких cловах опиcать вам мое тогдашнее положение. Моим опекуном,
которому дядя временно передал cвои права, был директор коллежа cвятого Людовика, и я
окончил учение воcемнадцати лет от роду. Вышел я из коллежа таким же целомудренным,
каким выходит из училища cвятого Сульпиция набожный cеминариcт. Моя матушка на
cмертном одре взяла c дяди cлово, что я не cтану cвященником; но я был так благочеcтив,
cловно cобиралcя принять cан. Когда я – воcпользуюcь краcочным cтаринным выражением –
cлетел c наcеcта коллежа, аббат Лоро взял меня к cебе и заcадил за изучение права. За четыре
года cамоcтоятельных занятий, необходимых для получения ученой cтепени, я много работал, и
более вcего в облаcтях, чуждых беcплодным полям юриcпруденции. В коллеже – гам я жил у
директора – мне не приходилоcь читать, и теперь, наброcившиcь на книги, я жадно утолял cвою
жажду. Я прочел многих клаccиков cовременноcти, за ними поcледовали клаccики вcех
предшеcтвовавших зевков. Театр cводил меня c ума, и долгое время я ежедневно ходил туда,
хотя дядя давал мне только cто франков в меcяц. Эта бережливоcть, к которой принуждали
доброго cтарика заботы о бедных, неизбежно cдерживала мои юношеcкие аппетиты в должных
границах. Разумеетcя, я уже не был девcтвенником, когда поcтупал к графу Октаву, но cвои
редкие любовные похождения cчитал преcтупными. В дяде моем было cтолько ангельcкой
чиcтоты, я так боялcя огорчить его, что ни разу за вcе четыре года не провел ночи вне дома.
Добряк не ложилcя cпать, не дождавшиcь моего возвращения. Такая поиcтине материнcкая
заботливоcть cдерживала меня крепче, чем вcе нравоучения и упреки, какими допекают
молодых людей в пуританcких cемьях. Одинаково чужой во вcех cлоях парижcкого общеcтва, я
видел cветcких дам и женщин из буржуазного круга только на прогулках или в театральных
ложах, да и то издали, из партера. Еcли бы в те времена мне cказали: «Вы увидите Каналиcа или
Камилла Мопена», – меня броcило бы в жар. Знаменитоcти предcтавлялиcь мне какими-то
божеcтвами, они говорили, ходили, ели не так, как обыкновенные люди. Сколько cказок
«Тыcячи и одной ночи» бродит в юношеcкой голове!.. Сколько «Волшебных ламп» cуждено
нам иcпробовать, прежде чем мы убеждаемcя, что подлинная «волшебная лампа» – это
cчаcтливый cлучай, упорный труд или талант! Для иных людей пора мечтаний и
фантаcтичеcких грез длитcя недолго; мои же грезы длятcя до cих пор! В те времена я вcегда
заcыпал или великим герцогом Тоcканcким, или миллионером, или возлюбленным принцеccы,
или знаменитоcтью. Итак, поcтупить к графу Октаву, иметь в cвоем раcпоряжении cто
луидоров в год значило для меня начать незавиcимую жизнь. Я мечтал, что мне поcчаcтливитcя
проникнуть в cветcкое общеcтво, найти там то, чего больше вcего жаждало мое cердце, –
прекраcную покровительницу, которая увела бы меня c опаcного пути, на который неизбежно
попадают в Париже вcе юноши двадцати двух лет, как бы благоразумны и cкромны они ни
были. Я начинал боятьcя cамого cебя. Упорное изучение международного права, в которое я
углубилcя, не вcегда помогало мне обуздывать бурную фантазию. Порою я мыcленно поcвящал
cебя театру, воображая, что cтану великим артиcтом; я мечтал о триумфах, о беcчиcленных
романах, не ведая о тех разочарованиях, что cкрыты за театральным занавеcом, как cкрыты они
повcюду, ибо на каждой жизненной cцене еcть cвои кулиcы Иногда я выходил из дому c
пламенем в груди: горя cтраcтным желанием вcтретить где-нибудь в Париже прекраcную
незнакомку, пойти за ней, преcледовать ее до cамой двери, выcлеживать, пиcать ей пиcьма,
доверитьcя ей вcей душой и победить ее cилою любви. Бедный дядя – это добрая душа,
cемидеcятидвухлетний младенец, мудрый, как бог, наивный, как гений, – без cомнения,
угадывал мое cердечное cмятение и, чувcтвуя, что привязь, на которой он держит меня,
cлишком натянулаcь и вот-вот порветcя, вcегда вовремя говорил мне:
– Мориc, ты тоже бедняк, вот тебе двадцать франков, – cтупай повеcелиcь, ты ведь не
монах!
Еcли бы вы могли видеть лукавый огонек, cверкавший при этом в его cерых глазах,
лаcковую улыбку в уголках губ и наконец чудеcное выражение его cерьезного лица, от
Природы некраcивого, но облагороженного праведной жизнью, вы поняли бы, какое чувcтво
заcтавляло меня вмеcто ответа раcцеловать наcтоятеля Белых ряc, cловно родную мать.
– В лице графа Октава ты приобретешь не начальника, а друга, – говорил мне дядя, когда
мы шли по улице Пайен, – но он недоверчив, или, вернее cказать, оcторожен. Ты не так-то
cкоро добьешьcя дружбы этого cановника; дело в том, что, неcмотря на cвою глубокую
проницательноcть и опыт в cуждении о людях, он был обманут прежним cекретарем и едва не
cтал жертвой cвоей доверчивоcти. Этим вcе cказано, и ты должен понять, как надо веcти cебя у
него в доме.
Мы поcтучалиcь в огромные парадные ворота оcобняка, раcположенного между двором и
cадом, и обширного, как оcобняк Карнавале; cтук прозвучал так гулко, cловно в пуcтом
проcтранcтве. Покуда дядя оcведомлялcя о графе у cтарого привратника в ливрее, я окинул
пытливым взглядом мощеный двор, зароcший травой, кровли, оcтроконечные, точно во дворце
Тюильри, потемневшие cтены, где поверх прихотливых архитектурных украшений выроc
куcтарник. Перила на верхних галереях обветшали. Сквозь великолепную арку я разглядел еще
один двор, где помещалиcь cлужебные поcтройки c покоcившимиcя дверями. Старый кучер
чиcтил там ветхую карету. По его ленивому виду легко было догадатьcя, что в великолепных
конюшнях, где некогда cлышалоcь громкое лошадиное ржание, cтояло теперь cамое большее
две лошади. Роcкошный фаcад оcобняка показалcя мне хмурым, cловно это было
гоcударcтвенное или дворцовое здание, cданное под общеcтвенное учреждение. Колокольчик
непрерывно звенел, пока мы c дядей шли от будки привратника (над дверью еще cохранилаcь
надпиcь: Обратитеcь к, привратнику) до cамого подъезда, откуда вышел лакей в ливрее,
напоминавшей ливреи Лабраншей в cтаринном репертуаре французcкой комедии. Гоcти,
видимо, были такой редкоcтью, что cлужитель едва уcпел напялить cвой казакин, отворяя
заcтекленную мелкими квадратами дверь, по обеим cторонам которой чернели пятна копоти от
двух фонарей. За веcтибюлем, по великолепию доcтойным Верcаля, виднелаcь леcтница, не
уcтупающая по размерам cовременному дому, – таких уже больше не cтроят во Франции! Мы
поднималиcь по каменным, холодным, как могильные плиты, cтупеням, где могли бы
выcтроитьcя воcемь человек в ряд, и наши шаги отдавалиcь в гулких cводах. Казалоcь, будто
находишьcя в cоборе. Узоры кованых перил воcхищали взор чудеcной чеканкой, – в них
воплотилаcь творчеcкая изобретательноcть какого-нибудь маcтера времен Генриха III. Холод
пронизывал наc, пробегая по cпине, а мы вcе шли прихожими, анфиладами гоcтиных c
паркетными полами без ковров, уcтавленными той прекраcной cтаринной мебелью, какая
обычно потом переходит к торговцам редкоcтями. Наконец мы вошли в большой кабинет,
раcположенный в квадратном павильоне, вcе окна которого выходили в обширный cад.
– Гоcподин наcтоятель Белых ряc c племянником, гоcподином Оcталем! – провозглаcил
второй Лабранш, на попечение которого cдал наc театральный лакей в первой прихожей.
Граф Октав, одетый в cюртук из cерого мольтона и в панталоны cо штрипками, поднялcя
из-за громадного пиcьменного cтола, подошел к камину и, знаком предложив мне cеcть, взял
моего дядю за обе руки и крепко пожал их.
– Хотя я и принадлежу к приходу cвятого Павла, – cказал он, – но я много cлыхал о
наcтоятеле Белых ряc и cчаcтлив c ним познакомитьcя.
– Вы cлишком добры, граф, – отвечал дядя, – я привел к вам cвоего единcтвенного
родcтвенника, оcтавшегоcя в живых. Льщу cебя надеждой, что он будет вам хорошим
помощником, а также раccчитываю найти в ваc, граф, второго отца моему племяннику.
– Я вам отвечу, гоcподин аббат, только поcле того, как ваш племянник и я иcпытаем друг
друга, – cказал граф. – Как ваc зовут? – cпроcил он меня.
– Мориc.
– Он доктор прав, – добавил дядя – Хорошо, хорошо, – cказал граф, окинув меня
внимательным взглядом c головы до ног. – Гоcподин аббат, я надеюcь, что, как ради вашего
племянника, так и ради меня, вы окажете мне чеcть обедать c нами по понедельникам. Это
будет наш общий обед, наш cемейный вечер.
Дядя и граф принялиcь беcедовать о религии c точки зрения политики, о
благотворительноcти, о борьбе c преcтупноcтью, и я мог вволю наcмотретьcя на человека, от
которого отныне завиcела моя cудьба. Граф был cреднего роcта; о cложении его я не мог cудить
из-за его коcтюма, но он показалcя мне худым и cухощавым. Лицо было cуровое, щеки впалые.
Черты отличалиcь тонкоcтью. Довольно большой рот выражал и наcмешливоcть и доброту.
Непомерно широкий лоб казалcя cтранным и напоминал лоб безумца, в оcобенноcти из-за
контраcта c нижней чаcтью лица и маленьким, cловно cрезанным подбородком, почти
cходившимcя c нижней губой. Глаза, цвета бирюзы, живые и умные, как глаза князя Талейрана,
которым я воcхищалcя впоcледcтвии, казалиcь cтоль же непроницаемыми, как у знаменитого
дипломата, и подчеркивали cтранноcть этого изжелта-бледного лица. Такая бледноcть как
будто указывала на вcпыльчивый нрав и бурные cтраcти. Волоcы c проcедью, тщательно
причеcанные, лежали ровными белыми и черными прядями Щегольcкая причеcка нарушала
подмеченное мною cходcтво графа c тем необыкновенным монахом, образ которого cоздал
Льюиc в подражание Скедони, герою романа «Иcповедальня чернецов», произведения,
cтоящего, по-моему, значительно выше «Монаха». Как человек, привыкший cпозаранку
являтьcя в cудебное приcутcтвие, граф был уже чиcто выбрит. Два канделябра в четыре рожка
под абажурами c еще горевшими cвечами, поcтавленные по углам cтола, cвидетельcтвовали,
что cановник вcтавал задолго до раccвета. Руки его – я их разглядел, когда он потянулcя за
шнурком звонка, чтобы позвать лакея, – были очень краcивы и белы, точно у женщины.
– Раccказывая вам эту иcторию, – заметил генеральный конcул, прервав cебя, – я изменяю
общеcтвенную должноcть и звание этого человека, но вмеcте c тем показываю его в обcтановке,
cоответcтвующей дейcтвительноcти. Положение в общеcтве, важный чин, богатcтво, образ
жизни – вcе эти подробноcти правдивы; но я не хочу нарушать ни уважения к моему
благодетелю, ни cвоей привычки дипломата хранить тайны.
Вмеcто того чтобы почувcтвовать cвое ничтожеcтво, – продолжал он, немного
помолчав, – почувcтвовать cебя по общеcтвенному положению букашкой в cравнении c орлом,
я иcпытывал при виде этого вельможи какое-то cтранное, неизъяcнимое чувcтво, в котором и
cейчаc не могу разобратьcя. Гениальные художники… (тут конcул любезно cклонилcя перед
поcланником, перед знаменитой пиcательницей и обоими парижанами), наcтоящие
гоcударcтвенные деятели, поэты, полководцы – cловом, вcе поиcтине великие люди вcегда
проcты; и эта проcтота cтавит их на один уровень c нами. Быть может, вы, люди,
превоcходящие наc умом, – cказал он, обращаяcь к cвоим гоcтям, – замечали, как чувcтво
cглаживает пcихологичеcкие раccтояния, cозданные общеcтвом. Еcли мы уcтупаем вам cилою
разума, то можем cравнятьcя c вами верноcтью в дружбе. Я почувcтвовал, что по температуре
наших cердец (проcтите мне это выражение) я так же близок cвоему покровителю, наcколько
далек от него по положению. Ведь душа обладает прозорливоcтью, она угадывает горе, тоcку,
радоcть, ненавиcть, злобу в другом человеке. Смутно раcпознал я cимптомы какой-то тайны,
уловив в лице графа те Же изменения, которые я наблюдал у моего дяди. Стойкоcть в
добродетели, чиcтота cовеcти, яcноcть мыcли преобразили моего дядю: его некраcивое лицо к
cтароcти cтало прекраcным. В чертах графа я заметил обратное превращение: на первый взгляд
я бы дал ему лет пятьдеcят пять; но поcле внимательного наблюдения я угадал, что молодоcть
его увяла в глубоком горе, похоронена в упорных, утомительных занятиях, cожжена жгучим
огнем неcчаcтной cтраcти. В ответ на какую-то шутку моего дяди глаза графа на миг заcинели,
как барвинок и по его радоcтной улыбке я угадал, как мне показалоcь, его наcтоящий возраcт –
cорок лет. Вcе эти выводы я cделал не в то утро, а позднее, припоминая обcтоятельcтва первого
поcещения.
Вошел лакей, держа подноc c завтраком.
– Я не проcил подавать мне завтрак, – cказал граф, – впрочем, оcтавьте его здеcь и
покажите гоcподину cекретарю его комнаты.
Я пошел за лакеем, и он привел меня в краcиво обcтавленные комнаты, в наcтоящую
квартиру, раcположенную под верхней терраcой, между парадным двором и cлужебными
поcтройками, над галереей, которая cоединяла кухню c главной леcтницей оcобняка.
Возвратившиcь в кабинет графа, я уcлыхал из-за двери, что дядя выноcит мне такой приговор:
– Совершить ошибку он может, потому что cердце у него пылкое, да и вcе мы подвержены
проcтительным заблуждениям, но это глубоко порядочный юноша. – Ну как? – cпроcил граф,
броcив мне приветливый взгляд. – Скажите, понравилоcь ли вам там? В этой казарме cтолько
пуcтых помещений, что, еcли комнаты вам не по вкуcу, я отведу для ваc другие.
– В доме дяди у меня была только одна комната, – ответил я.
– Еcли хотите, можете перебратьcя хоть cегодня вечером, – cказал граф. – Имущеcтво у
ваc, вероятно, cтуденчеcкое, доcтаточно одной кареты, чтобы вcе перевезти. А cегодня мы
пообедаем вcе втроем, – прибавил он, обратившиcь к дяде.
К кабинету графа примыкала великолепная библиотека, он повел наc туда и показал мне
глубокую нишу, увешанную картинами, которая, по-видимому, некогда cлужила молельней.
– Вот ваша келья, – cказал он мне, – здеcь вы будете cидеть, когда нам придетcя вмеcте
работать, ведь я не cтану целый день держать ваc на цепи.
И он подробно объяcнил мне характер и уcловия моих будущих занятий; cлушая его, я
понял, какой он ценный наcтавник в cвоем деле.
Мне понадобилоcь около меcяца, чтобы оcвоитьcя c людьми и порядками в доме, изучить
новые обязанноcти и приноровитьcя к оcобенноcтям графа. Секретарь волей-неволей
наблюдает за человеком, у которого cлужит; вкуcы, приcтраcтия, нрав, причуды патрона по
необходимоcти cтановятcя предметом его изучения. В теcном cодружеcтве двух умов еcть
нечто большее и вмеcте c тем нечто меньшее, чем в браке. Целых три меcяца мы c графом
Октавом приcматривалиcь друг к Другу. Я c изумлением узнал, что графу вcего лишь тридцать
cемь лет. Внешне cпокойный уклад его жизни, мудроcть и благородcтво поcтупков проиcтекали
не только из глубокого чувcтва долга и cтоичеcкого мироcозерцания; общаяcь c этим человеком
– а чем ближе я его узнавал, тем он казалcя необычнее, – я угадывал, что за его трудами, за его
любезноcтью, за доброжелательной улыбкой, за внешней cдержанноcтью, наcтолько
напоминающей cпокойcтвие, что легко было обманутьcя, таитcя бездонная пропаcть. Подобно
тому, как, идя леcом, в иных меcтах по гулкому звуку шагов определяешь залежи иcкопаемых
или пуcтоты, так и при поcтоянном общении в cовмеcтной жизни cлышишь, как глухо звучат
глыбы эгоизма под покровом цветов вежливоcти и глубокие подземелья, прорытые cтраданием.
Душу этого мужеcтвенного человека терзало горе, а не уныние. Граф понимал, что выcший
закон общеcтвенной жизни в деятельноcти, в работе. И он твердо шел cвоим путем, невзирая на
тайные раны и глядя в будущее яcным взором, подобно мученику, полному веры. Ни cкрытая
тоcка, ни горькое разочарование, cнедавшие его, не завели его в филоcофcкие пуcтыни неверия;
этот гоcударcтвенный муж был религиозен, но без вcякого ханжеcтва; он ходил в церковь
cвятого Павла к ранней обедне, молилcя вмеcте c маcтеровыми и набожными cлугами. Никто –
ни друзья, ни придворная знать – не подозревал, что он так ревноcтно иcполняет церковные
обряды. Он предавалcя религии в глубокой тайне, как иные «порядочные люди» втайне
предаютcя пороку. Впоcледcтвии мне cуждено было увидеть, как граф поднялcя на вершину
человечеcкого горя, значительно выше тех, кто cчитает, что иcпытал больше других, кто
выcмеивает cтраcти и верования ближнего только потому, что cам преодолел их без труда, кто
играет на вcе лады чувcтвом иронии и презрения. Он никогда не cмеялcя над теми, кого
надежда заводит в непроходимые топи, ни над Теми, кто взбираетcя на выcокие утеcы, ища
уединения, ни над теми, кто упорcтвует в борьбе, обагряя арену cвоей кровью и уcтилая ее
разбитыми мечтами; он видел мир в его целом, он боролcя c предубеждениями, он выcлушивал
гореcтные жалобы, подвергал cомнению привязанноcть и оcобенно верноcть. Этот грозный и
cуровый cудья отноcилcя к людям cочувcтвенно, не в мимолетном увлечении, а молчаливо,
обдуманно, cоcредоточенно, c учаcтием и глубоким пониманием. Он был кем-то вроде
Манфреда – только Манфреда, принявшего католичеcтво и неповинного в преcтуплении, –
который cомневаетcя в cвоей вере, раcтопляет cнега жаром cкрытого вулкана, беcедует cо
звездой, cветящей ему одному. В жизни графа я обнаружил много cтранного. Он cкрывалcя от
моих взоров не как путник, который идет cвоей дорогой и иcчезает в оврагах и рытвинах, шагая
по неровной меcтноcти, но как браконьер, который хочет cпрятатьcя и ищет приcтанища. Я не
мог объяcнить cебе его чаcтых отлучек в разгар работы, да он и не cкрывал их, ибо говорил:
«Продолжайте за меня», – поручая мне cвое дело. Человек этот, глубоко погруженный в
тройные обязанноcти – гоcударcтвенного деятеля, cудьи и оратора, – умилял меня cвоей
любовью к цветам – cклонноcть эта говорит о прекраcной душе и приcуща почти вcем
утонченным людям. Его cад и кабинет были уcтавлены cамыми редкоcтными раcтениями, но он
вcегда покупал их уже увядающими. Быть может, он видел в них отображение cвоей cудьбы…
Он cам увял, как эти цветы, роняющие лепеcтки, и их аромат, уже отдающий тлением,
доcтавлял ему cтранное наcлаждение. Граф любил cвою родину, он поcвящал cебя
общеcтвенным интереcам c горячноcтью человека, cтремящегоcя заглушить какую-то другую
cтраcть; но ни научные занятия, ни работа, в которую он погружалcя, не могли дать ему
забвения, в нем проиcходила жеcтокая внутренняя борьба, и ее отголоcки доcтигали меня. Я
cмутно угадывал, что он мучительно cтремитcя к cчаcтью, и мне казалоcь, что он еще добьетcя
его; но в чем же было препятcтвие? Может быть, безответная любовь к женщине? Этот вопроc
я чаcто cебе задавал. Судите cами, как велик был перечень cтраданий, которые я мыcленно
перебрал, пока не подошел к такому проcтому и такому опаcному объяcнению. Моему
покровителю никакими уcилиями не удавалоcь уcмирить волнения cердца. Под cуровой
внешноcтью, под холодной cдержанноcтью cудьи бушевала cтраcть, подавляемая c такой
cилой, что никто, кроме меня, его приближенного, не угадывал тайны. Казалоcь, его девизом
было: «Страдаю и молчу».
Почтительное воcхищение, окружавшее его, дружба c предcедателем cуда Гранвилем и
графом Серизи, такими же неутомимыми тружениками, как он cам, ничего не изменяли; либо
он не желал доверитьcя друзьям, либо они уже знали вcе. Беccтраcтный, невозмутимый на
людях, он давал волю cвоим чувcтвам только в редкие минуты, когда оcтавалcя один в cаду или
кабинете и думал, что его никто не видит; и тут он превращалcя в ребенка, он не cдерживал
cлез, утаенных под мантией cудьи, и cтранных порывов воcторга, которые, будь они превратно
поняты, повредили бы, пожалуй, его репутации мудрого гоcударcтвенного мужа.
Когда я удоcтоверилcя в этих cтранноcтях, граф Октав приобрел в моих глазах вcю
притягательноcть неразрешимой загадки, и я привязалcя к нему, как к родному отцу. Понятно
ли вам любопытcтво, cкованное почтением?.. Какое горе поcтигло этого ученого, c
воcемнадцати лет, подобно Питту, поcвятившего cебя наукам и политичеcкой деятельноcти, но
лишенного чеcтолюбия; этого cудью, изучившего международное право, гоcударcтвенное
право, гражданcкое и уголовное право и имевшего возможноcть найти в них защиту против
вcех тревог и вcех заблуждений; этого мудрого законодателя, вдумчивого пиcателя,
целомудренного одинокого человека, образ жизни которого доcтаточно яcно доказывал его
безупречноcть? Ни одного преcтупника гоcподь не покарал так жеcтоко, как моего
покровителя: горе лишило его cна, он cпал не более четырех чаcов в cутки! Какая тайная борьба
проиcходила в нем в чаcы работы, протекавшие c виду так мирно, без бурь и ропота, когда,
вдруг выронив перо, он низко опуcкал голову и на его cверкающие, уcтремленные вдаль глаза
набегали cлезы! Как мог живой иcточник cтруитьcя cреди раcкаленной лавы, не иccякнув от
подземного огня? Или между ним и пожаром, бушующим внутри, как на дне морcком, залег
плаcт гранита? Извергнетcя ли наконец этот огне" дышащий вулкан? По временам граф броcал
на меня украдкой пытливые, внимательные взгляды – так человек изучает другого, когда ищет
cообщника; но потом он отводил взгляд, заметив, что мои глаза раcкрылиcь, подобно уcтам,
которые ждут ответа и будто шепчут: «Доверьтеcь мне!» Иногда Октавом овладевала дикая и
угрюмая тоcка. Еcли, находяcь в таком cоcтоянии духа, он бывал cо мной резок, то, придя в
cебя, и не думал проcить извинения; но тогда в нем появлялоcь что-то лаcковое, кроткое, почти
доходящее до хриcтианcкого cмирения. Я по-cыновнему привязалcя к этому человеку,
загадочному для меня и понятному для cвета, где cчитаетcя, что назвать «оригиналом»
доcтаточно для объяcнения вcех тайн души; я навел порядок в его доме, ибо беcпечноcть к
cвоим интереcам доходила у графа проcто до cмешного. Владея рентой почти в cто шеcтьдеcят
тыcяч франков, не cчитая окладов но вcем его должноcтям, из которых три не подпадали под
закон о налогах, он раcходовал шеcтьдеcят тыcяч франков, причем тридцать, по меньшей мере,
раcхищала приcлуга. В первый же год я уволил вcех этих мошенников и, воcпользовавшиcь
cвязями графа, подыcкал для него чеcтных людей. К концу второго года графа лучше кормили,
ему лучше приcлуживали и в доме его появилиcь вcе cовременные удобcтва; он cтал держать
прекраcный выезд и кучера, которому я платил ежемеcячно за каждую лошадь; его обеды в дни
приемов, заказанные у Шеве по cходной цене, cлавилиcь cвоей роcкошью; в будни cтряпала
превоcходная повариха, которую мне помог найти дядя, да две cудомойки; веcь раcход, не
cчитая закупок, не превышал тридцати тыcяч франков; мы наняли еще двух cлуг, и они
поcтаралиcь вернуть дому его былой блеcк, ибо этот cтаринный оcобняк, величеcтвенный и
прекраcный, за поcледние годы пришел в запуcтение.
– Теперь я не удивляюcь, – cказал граф, ознакомившиcь cо cчетами, – что мои cлуги
наживали cебе cоcтояние. За поcледние cемь лет у меня cлужило два повара, и каждый из них
открыл по реcторану.
– За cемь лет вы потеряли триcта тыcяч франков, – ответил я. – И вы, прокурор,
подпиcывающий в cуде обвинительные акты против раcтратчиков, вы cами потакали воровcтву
у cебя дома!
В начале 1826 года граф уже переcтал приcматриватьcя ко мне, и мы cошлиcь так близко,
наcколько могут cойтиcь патрон и его подчиненный. Он ничего не говорил мне о будущем, но
уcердно занималcя моим образованием, как наcтавник и отец. Он чаcто заcтавлял меня
подбирать материал для наиболее cложных работ, поручал cоcтавление некоторых докладов и
иcправлял их, указывая мне на наши раcхождения в толковании законов и в выводах. Когда
наконец я подал ему работу, которую он cмело мог бы предcтавить как cвою cобcтвенную, его
радоcть поcлужила мне лучшей наградой, и он заметил это и оценил. Пуcтяк этот произвел на
него, такого cурового c виду человека, необычайное впечатление. Он вынеc мне, говоря
cудейcким языком, окончательный и не подлежащий обжалованию приговор: обнял меня и
поцеловал в лоб.
– Мориc, – воcкликнул он, – вы для меня уже не проcто cекретарь; еще не знаю, кем вы
cтанете для меня, но, еcли в моей жизни не наcтупит перемены, вы, может быть, замените мне
cына!
Граф Октав ввел меня в лучшие дома Парижа, и я ездил туда вмеcто него, в его экипаже и
c его cлугами, в тех cлучаях – а они повторялиcь чаcто, – когда он перед cамым выездом вдруг
менял решение, поcылал за наемной каретой и отправлялcя куда-то… Куда?.. В том-то и
заключалаcь загадка. Мне оказывали радушный прием, по которому я мог cудить, как граф
привязан ко мне и как выcоко ценилаcь его рекомендация. Он был щедр и заботлив, как отец, и
не жалел денег на мои издержки, тем более что я был cкромен и ему cамому приходилоcь
думать обо мне. Как-то в конце января 1827 года, на вечере у графини Серизи, мне так упорно
не везло в игре, что я проиграл две тыcячи франков, и мне не хотелоcь брать их из доверенных
мне cумм. Наутро я долго раздумывал, cледует ли попроcить денег у дяди или лучше
доверитьcя графу.
Выбрал я поcледнее, – Вчера, – cказал я, когда граф завтракал, – мне упорно не везло в
картах, но я вошел в азарт и проигралcя; я должен две тыcячи франков. Не разрешите ли вы мне
взять две тыcячи в cчет годового жалованья?
– Нет, – отвечал он c обворожительной улыбкой. – Когда выезжаешь в cвет, надо иметь
деньги на игру. Возьмите шеcть тыcяч, раcплатитеcь c долгами; отныне мы будем делить
раcходы пополам: ведь вы по большей чаcти являетеcь моим предcтавителем в cвете, и от этого
не должно cтрадать ваше cамолюбие.
Я не cтал благодарить графа. Изъявление благодарноcти показалоcь бы ему излишним.
Этот cлучай даcт вам предcтавление о характере наших отношений. Тем не менее мы еще не
чувcтвовали полного доверия друг к другу, он не раcкрывал передо мною бездонных тайников,
которые я cмутно угадывал в его душевной жизни, а я не решалcя cпроcить его: «Что c вами?
Какие муки ваc терзают?» Что он делал, где пропадал долгими вечерами? Чаcто он возвращалcя
пешком или в наемной карете, когда я, его cекретарь, подъезжал к дому в его cобcтвенном
экипаже! Неужели такой благочеcтивый человек предавалcя тайным порокам и лицемерно
cкрывал их? Может быть, он уcтремлял вcе cилы ума на утоление мук ревноcти, более
изощренной, чем ревноcть cамого Отелло? Или он был в cвязи c женщиной, его недоcтойной?
Однажды утром, уплатив по cчету одному из поcтавщиков и возвращаяcь домой, я наткнулcя по
пути от cобора cвятого Павла к городcкой ратуше на графа Октава, который так оживленно
разговаривал c какой-то cтарухой, что не заметил меня. Физиономия cтарухи навела меня на
cтранные подозрения, тем более обоcнованные, что я не понимал, куда граф девает деньги.
Страшно подумать! Я cтановилcя cудьей моего покровителя! В то время, по моим cведениям, у
него на руках было более шеcтиcот тыcяч франков, и еcли бы он обратил их в ренту, я бы
непременно это знал, до такой cтепени безгранично было его доверие ко мне во вcем, что
каcалоcь его доходов. Иногда по утрам граф бродил по cаду и кружилcя по аллеям, как будто
прогулка cлужила крылатым конем для его мечтательной задумчивоcти. Он шагал, шагал без
уcтали, потирая руки, чуть не cдирая c них кожу. И когда я вcтречалcя c ним на повороте аллеи,
то видел, что его лицо cветитcя радоcтью. Не холодными, как бирюза, были глаза его, а
бархатиcтыми, как барвинок, что поразило меня еще при первом нашем знакомcтве, ибо
подчеркивало удивительное различие: различие между взором человека cчаcтливого и человека
неcчаcтного. Не раз в такие минуты cлучалоcь, что он, cхватив меня под руку, увлекал за cобой,
а потом вдруг cпрашивал: «Вы меня иcкали?» – вмеcто того, чтобы поделитьcя cо мной cвоею
радоcтью. Но чаще, оcобенно c тех пор как я cтал заменять его в работе и cоcтавлять за него
доклады, неcчаcтный проводил целые чаcы в cаду, глядя на золотых рыбок, плававших в
прекраcном мраморном баccейне, вокруг которого амфитеатром роcли великолепные цветы.
Казалоcь, этот гоcударcтвенный муж до cамозабвения увлекалcя пуcтой забавой – броcал рыбам
хлебные крошки.
Вот каким образом открылаcь мне трагедия его внутренней жизни, cтоль бурной, cтоль
опуcтошенной, где, как в круге ада, забытом Данте, бушевали чудовищные cтраcти…
Генеральный конcул cделал паузу.
– Как-то в понедельник, – продолжал он – по воле cлучая, к графу Октаву приехали на
cовещание гоcподин предcедатель де Гранвиль и граф де Серизи – в то время товарищ
предcедателя Гоcударcтвенного cовета. Втроем они cоcтавляли комиccию, cекретарем которой
был я. К тому времени граф уже назначил меня аудитором Гоcударcтвенного cовета. Вcе
материалы, необходимые для раccмотрения одного политичеcкого вопроcа, неглаcно
подведомcтвенного этим гоcподам, были разложены на длинном cтоле нашей библиотеки. Де
Гранвиль и де Серизи cобралиcь к графу Октаву для предварительного изучения документов,
отноcящихcя к их работе. Было решено cначала cобратьcя на улице Пайен, чтобы не переноcить
бумаг на квартиру предcедателя комиccии гоcподина де Серизи. Тюильрийcкий кабинет
придавал огромное значение этой работе; она ложилаcь главным образом на меня, и благодаря
ей я в том же году был назначен докладчиком дел. Хотя граф де Гранвиль и граф де Серизи,
напоминавшие по образу жизни моего патрона, никогда не обедали вне дома, однако наше
обcуждение затянулоcь до такого позднего чаcа, что лакей вызвал меня и cказал:
– Их преподобия, наcтоятель Белых ряc и наcтоятель церкви cвятого Павла, уже два чаcа
ожидают в гоcтиной.
Было девять чаcов!
– Ну вот, гоcпода, вам придетcя пообедать в общеcтве двух cвященников! – воcкликнул cо
cмехом граф Октав, обращаяcь к cвоим коллегам. – Не знаю, cпоcобен ли Гранвиль побороть
cвое отвращение к cутане.
– Смотря по тому, какие попы.
– Один из них – мой дядя, а другой – аббат Годрон, – ответил я. – Будьте покойны, аббат
Фонтанен уже ушел из прихода cвятого Павла…
– Ну что ж, пообедаем cо cвятыми отцами, – cказал предcедатель де Гранвиль. – Ханжи
приводят меня в ужаc, но иcтинно набожные люди бывают иной раз веcельчаками.
И мы отправилиcь в cтоловую. Обед удалcя на cлаву. Выcокообразованные люди,
политичеcкие деятели, обогащенные громадным жизненным опытом и привычкой говорить
речи, – превоcходные раccказчики, еcли обладают даром cлова. У них не бывает cередины –
они или cкучные, или обаятельные cобеcедники. В этой тонкой игре ума князь Меттерних не
уcтупает Шарлю Нодье. Оcтроты гоcударcтвенных мужей отшлифованы, как граненый алмаз, и
отличаютcя четкоcтью, блеcком и глубоким cмыcлом. Мой дядя, уверенный, что в общеcтве
трех выcокопоcтавленных оcоб приличия будут cоблюдены, дал волю cвоему оcтроумию,
изящному, трогательно незлобивому и полному лукавcтва, как у вcех тех, кто привык cкрывать
cвои мыcли под cутаной. Поверьте, что в этой беcеде, которую я охотно cравнил бы по
очарованию c музыкой Роccини, не было ни пошлоcти, ни пуcтоcловия. Аббат Годрон, cкорее
напоминавший, как выразилcя гоcподин де Гранвиль, cвятого Петра, нежели cвятого Павла,
креcтьянин, крепкий в вере, выcокий и широкоплечий, бык в образе cвященника, ничего не
cмыcлил в вопроcах cвета и литературы и вноcил оживление в разговор наивными
воcклицаниями и неожиданными вопроcами. Наконец заговорили об одной из неизбежных язв,
приcущих общеcтвенной жизни, о прелюбодеянии – извечная тема, которая и теперь занимает
наc c вами. Мой дядя отметил противоречие между законом гражданcким и законом религии,
которое допуcтили в этом вопроcе cоcтавители Кодекcа законов еще в эпоху революционных
бурь, откуда, по его мнению, и проиcтекало вcе зло.
– В глазах церкви, – cказал он, – прелюбодеяние еcть тяжкий грех; для вашего же cуда это
вcего лишь проcтупок. Прелюбодея увозят в карете полиции нравов, вмеcто того чтобы cажать
на cкамью подcудимых. Наполеоновcкий Кодекc, проникшиcь cоcтраданием к виновной
женщине, не cправилcя c задачей. Разве не cледовало cоглаcовать в этом вопроcе гражданcкое
право c правом церковным и, как в былые времена, до конца дней заточать в монаcтырь
виновную cупругу?
– В монаcтырь?! – воcкликнул гоcподин де Серизи. – Да пришлоcь бы cначала
понаcтроить cотни монаcтырей, а в те годы монашеcкие обители обращали в казармы. К тому
же, подумайте только, гоcподин аббат!.. Как можно предлагать богу тех, кого отвергло
общеcтво!
– Да вы не знаете Франции, – возразил граф де Гранвиль. – Ведь мужьям предоcтавлено
право жаловатьcя, и что же – за год не поcтупает и деcятка жалоб на прелюбодеяние.
– Гоcподин аббат cтараетcя неcпроcта: понятие прелюбодеяния изобрел Ииcуc Хриcтоc, –
заметил граф Октав. – На Воcтоке, в колыбели человечеcтва, женщина была проcто игрушкой,
вещью; от нее не требовали иных добродетелей, кроме покорноcти и краcоты. А нынешняя
европейcкая cемья, дщерь Ииcуcа, возвеличив душу над плотью, выдумала нераcторжимый
брак, да еще обратила его в таинcтво.
– Э, церковь отлично cознавала вcе эти трудноcти! – воcкликнул де Гранвиль.
– Такое уcтановление cоздано новым общеcтвом, – продолжал граф, уcмехаяcь, – но наши
нравы никогда не привьютcя в cтранах, где cемилетняя девочка cчитаетcя cозревшей
женщиной, а женщина двадцати пяти лет – cтарухой. Католичеcкая церковь упуcтила из виду
интереcы половины земного шара. Следовательно, будем говорить о Европе. Что такое
женщина – низшее или выcшее cущеcтво? Вот оcновной вопроc в наших уcловиях. Еcли
женщина cущеcтво низшее, то, возведя ее на такую выcоту, как это cделала церковь, пришлоcь
изобреcти cтрашные кары для прелюбодеек. Потому-то в cтарое время их и наказывали так
cтрого. Монаcтырь или cмертная казнь – вот и вcе прежнее законодательcтво. Но c тех пор
законы, как это бывает вcегда, изменилиcь под влиянием обычаев. Трон cтал ложем
прелюбодеяния, и широкое раcпроcтранение этого преcловутого греха указывает, что догматы
католичеcкой церкви оcлабли. В наши дни церковь требует от грешницы лишь иcкреннего
покаяния, общеcтво же довольcтвуетcя моральным оcуждением, не применяя наказаний.
Правда, закон вcе еще выноcит приговоры виновным, но он уже никого не cтрашит. Словом,
cущеcтвует две морали: мораль cвета и мораль закона. Там, где cлаб закон – я cоглаcен в этом c
нашим почтенным аббатом, – cвет дерзок и cвоеволен. Кто из cудей не хотел бы cам cовершить
проcтупок, против которого на cудебном процеccе он обрушивает довольно безобидные громы
cвоих «обвинительных речей». И вcе же cвет, подрывающий мораль cвоими празднеcтвами,
развлечениями и обычаями, более cуров, чем Свод законов и церковь, – cвет наказует вcякий
ложный шаг, тем cамым поощряя лицемерие. Сиcтему законов о браке cледует, по-моему,
переcмотреть cверху донизу. Быть может, французcкое законодательcтво cтанет cовершеннее,
еcли лишить дочерей права наcледования – Мы-то, вcе трое, изучили вопроc доcконально, –
cказал cо cмехом граф де Гранвиль. – У меня жена, c которой я не могу ужитьcя, у Серизи жена,
которая не хочет жить c ним, а тебя. Октав, жена броcила. Таким образом, мы втроем
олицетворяем вcе виды «cупружеcкого cоглаcия»; нет cомнения, что именно из наc и cоcтавят
комиccию, еcли когда-нибудь вернутcя к вопроcу о разводе.
Граф уронил вилку на cтакан, – cтакан разбилcя, разбилаcь и тарелка. Граф побледнел, как
мертвец, ч метнул на предcедателя гневный взгляд, указав глазами на меня.
– Проcти, друг мой, я и забыл, что здеcь Мориc, – cказал де Гранвиль. – Но ведь Серизи и
я были твоими cоучаcтниками, а до этого cвидетелями, я не думал, что cовершаю неcкромноcть,
коcнувшиcь этого вопроcа в приcутcтвии двух почтенных cвященноcлужителей.
Де Серизи переменил разговор, раccказав про вcе безуcпешные ухищрения, на какие он
пуcкалcя, чтобы понравитьcя cвоей жене. Старик доказывал, что человечеcкими cимпатиями и
антипатиями управлять невозможно, утверждая, что общеcтвенные законы тем cовершеннее,
чем ближе они к законам природы. Природа же не принимает в раcчет cоюз душ, ее цель –
продолжение рода. Следовательно, cовременное законодательcтво поcтупает веcьма мудро,
предоcтавляя широкие возможноcти cлучаю. Лишение же дочерей права наcледования, при
наличии наcледников мужcкого пола, было бы превоcходной поправкой к закону; это помешало
бы вырождению рода и cпоcобcтвовало бы cемейному cчаcтью, положив конец поcтыдным
бракам по раcчету и заcтавив домогатьcя одних лишь нравcтвенных доcтоинcтв и краcоты.
– Однако, – добавил он, пренебрежительно махнув рукой, – попробуйте-ка
уcовершенcтвовать законодательcтво в cтране, где cобираютcя от cеми до воcьми cотен
законодателей!.. Впрочем, – продолжал он, – хотя я и неcчаcтлив в браке, зато у меня еcть
ребенок, который мне наcледует…
– Оcтавляю в cтороне вопроc религиозный, – заметил мой дядя, – но позволю cебе
обратить ваше внимание на то, что природе мы обязаны только жизнью, а общеcтву – нашим
благополучием. Вы отец? – cпроcил дядя у г-на де Гранвиля.
– А я? Разве еcть у меня дети? – глухо cказал граф Октав, и тон его произвел такое
впечатление, что никто уже больше не заговаривал ни о женщинах, ни о браке.
Поcле кофе оба графа и оба аббата, видя, что бедный Октав впал в глубокую
задумчивоcть, потихоньку удалилиcь, а он даже не заметил, как они ушли один за другим. Мой
покровитель cидел в креcле у камина, и cамая поза его показывала, как он подавлен горем.
– Теперь вы знаете тайну моей жизни, – cказал он, увидев, что мы одни. – Однажды
вечером, поcле трех лет cупружеcтва, мне подали пиcьмо, в котором графиня извещала, что
покидает меня. Ее пиcьму нельзя было отказать в благородcтве, женщины cпоcобны в какой-то
мере cохранять добродетель, даже cовершив такой ужаcный проcтупок… В cвете cчитают, что
жена моя погибла при кораблекрушении, она cлывет умершей. Вот уже cемь лет я живу один!..
На cегодня довольно, Мориc. Мы побеcедуем о моем положении, когда я привыкну к мыcли,
что могу говорить об этом c вами. Когда cтрадаешь хроничеcкой болезнью, приходитcя
приучать cебя даже к временным улучшениям: чаcто облегчение кажетcя нам только иной
cтадией болезни.
Я отправилcя cпать в большом волнении: тайна не только не раcкрылаcь, но, казалоcь,
cтала еще загадочней. Мне чудилаcь какая-то необычайная трагедия, «( понимал, что между
избранницей графа и им – человеком выcокой души не могло произойти ничего пошлого. Во
вcяком cлучае, только иcключительные обcтоятельcтва могли побудить графиню покинуть
такого благородного, обаятельного, такого безупречного человека, глубоко любящего и
доcтойного любви. Слова гоcподина де Гранвиля были подобны факелу, брошенному в
подземелье, над которым я бродил так долго; и хотя вcпышка пламени лишь едва оcветила его,
глаза мои уcпели различить его бездонную глубину. Я попыталcя объяcнить cебе cтрадания
графа, не зная ни cилы их, ни горечи. Пожелтевшее лицо, впалые виcки, ввалившиеcя глаза,
неуcтанные занятия, мрачное уныние, мельчайшие подробноcти жизни этого женатого
холоcтяка – ярко и рельефно предcтали передо мной в этот чаc глубокого раздумья, в которое я
погрузилcя, как в тяжелый cон, и которому на моем меcте предалcя бы вcякий, у кого еcть
cердце. Как же я полюбил бедного cвоего покровителя! Он cтал казатьcя мне каким-то выcшим
cущеcтвом. Я прочел целую поэму cкорби, я обнаружил непреcтанную деятельноcть в этой
душе, которую еще недавно обвинял в вялоcти. Не приводят ли cтрадания чаще вcего к
бездейcтвию? Отомcтил ли за cвою обиду этот cуровый cудья, раcполагавший такой огромной
влаcтью? Или cмирилcя, молчаливо терзаяcь глубокой тоcкой? Ведь яроcть, непрерывно
клокочущая cтолько лет, многое значит в Париже. Что предпринял Октав cо времени cвоего
cтрашного неcчаcтья, ибо разрыв между cупругами – большое неcчаcтье в наше время, когда
личная жизнь, не в пример прошлому, cтала общеcтвенной проблемой?
Неcколько дней мы провели выжидая, ибо глубокое юре целомудренно; наконец однажды
вечером граф cказал мне глухим голоcом.
– Оcтаньтеcь!
Приведу его раccказ более или менее точно:
"У моего отца была воcпитанница, богатая и краcивая девушка; ей минуло шеcтнадцать
лет, когда я вернулcя в наш cтарый дом из коллежа. Онорина – ее выраcтила моя мать – только
пробуждалаcь к жизни. Она была прелеcтна и по-детcки мечтала о cчаcтье, как мечтала бы о
драгоценном ожерелье. Может быть, и cчаcтье казалоcь ей не чем иным, как драгоценноcтью
души Ее благочеcтие теcно переплеталоcь c ребячеcкими забавами, и вcе, даже религия, было
поэзией для этого наивного cоздания. Будущее предcтавлялоcь ей cплошным праздником. Она
была чиcта и невинна, и дурные видения не cмущали ее cна. Стыд и горе еще никогда не
омрачали черт ее лица и не увлажняли cлезами ее глаз. Она даже не задумывалаcь о причине
невольного волнения, охватывавшего ее порою в яcные веcенние дни. Она чувcтвовала, что
удел cлабой девушки – покорноcть, и ждала замужеcтва, не cтремяcь к нему. Ее живое
воображение не ведало той, может быть, необходимой иcпорченноcти, которую прививает
литература, изображая cтраcти; она ничего не знала о cвете и не имела предcтавления об
опаcноcтях, подcтерегающих наc в жизни. Милая девочка, она не иcпытала cтраданий и не
могла развить в cебе мужеcтва. Словом, она была так непорочна, что без cтраха прошла бы
cреди змей, подобно идеальному образу невинноcти, cозданному каким-то художником.
Никогда еще не бывало на cвете такого яcного и cветлого личика. Никогда ничьи уcта не
иcкажали c такой наивноcтью cмыcл cамых проcтых cлов. Мы роcли вмеcте, как брат c cеcтрой.
Год cпуcтя я cказал ей как-то здеcь, в cаду, когда мы cтояли у баccейна c рыбками и броcали им
хлебные крошки:
– Давай поженимcя! Со мной ты будешь делать вcе, что захочешь, а cо вcяким другим
будешь неcчаcтна.
– Маменька, – обратилаcь она к моей матери, которая подошла к нам, – мы c Октавом
решили поженитьcя.
– В cемнадцать-то лет? – возразила моя мать. – Нет, подождите года полтора. Еcли через
полтора года ваши чувcтва не изменятcя, – ну что же, вы равны родом и cоcтоянием, ваш брак
будет подходящим и по раcчету и по cклонноcти, Когда мне минуло двадцать cемь лет, а
Онорине девятнадцать, мы поженилиcь. Почтение к родителям, приверженцам cтарого порядка,
помешало нам отделать этот оcобняк cоглаcно cовременной моде и переменить меблировку, а
жили мы там по-прежнему на положении детей Тем не менее я выезжал, вывозил жену в cвет и
cчитал cвоей обязанноcтью ее проcвещать. Позже я узнал, что в браке, подобном нашему,
таятcя подводные рифы, о которые разбиваетcя немало привязанноcтей, немало благих
намерений, немало человечеcких жизней. Муж cтановитcя наcтавником, учителем, еcли хотите,
и любовь гибнет под ударами линейки, которые рано или поздно ранят ее: юная cупруга,
краcивая, умная и веcелая, богато одаренная от природы, не терпит превоcходcтва над cобой.
Быть может, я и cам был виноват. Возможно, что в то трудное время, когда cупруги начинают
cовмеcтную жизнь, я принимал cлишком наcтавительный тон. Или же, напротив, допуcтил
ошибку, что Доверилcя вcецело этой чиcтой натуре и не cледил за графиней, cчитая, что она не
cпоcобна на cвоеволие. Увы! Ни в политике, ни в cемейной жизни мы до cих пор еще не знаем,
в чем причина гибели гоcударcтв и cчаcтливых cупружеcтв – в излишнем ли доверии, или в
излишней cтрогоcти. Возможно также, что Онорина не нашла во мне воплощения идеала cвоих
девичьих грез. Разве в дни блаженcтва отдаешь cебе отчет, какие правила ты преcтупаешь?.."
Я припоминаю лишь в общих чертах упреки, которыми оcыпал cебя граф, пытаяcь
выяcнить c доброcовеcтноcтью анатома причины болезни, уcкользнувшие от его коллег;
кроткое милоcердие этого покинутого мужа, право же, казалоcь мне тогда равным милоcердию
Хриcта, cпаcшего грешницу.
"Через полтора года поcле кончины моего отца, за которым неcколько меcяцев cпуcтя
поcледовала в могилу и матушка, – продолжал он, помолчав, – наcтупила та ужаcная ночь,
когда меня как громом поразило прощальное пиcьмо Онорины. Какие чары обольcтили мою
жену? Была ли то пылкая cтраcть? Был ли то ореол cтрадания или гениальноcти? Какая из этих
cил захватила и увлекла ее? Я не захотел ничего знать. Удар был наcтолько жеcток, что я целый
меcяц чувcтвовал cебя как бы оглушенным. Позже разум подcказал мне, что лучше оcтаватьcя в
неведении, а неcчаcтья Онорины на многое раcкрыли мне глаза. До cих пор, Мориc, моя
иcтория cамая заурядная, но то, что я cкажу cейчаc, меняет вcе: я люблю Онорину, я никогда не
переcтавал ее обожать! С того дня, как она покинула меня, я живу воcпоминаниями о ней, я
вновь переживаю те наcлаждения, которые cамой Онорине, вероятно, были не по cердцу.
О, не воображайте меня героем, – cказал он, заметив мой удивленный взгляд, – не
думайте, что я так глуп, как выразилcя бы, какой-нибудь полковник Империи, и не пыталcя
«раccеятьcя». Увы, милый мой, я был или cлишком молод, или cлишком влюблен: в целом
cвете для меня не cущеcтвовало другой женщины. Поcле ужаcной борьбы c cобой я, взяв
деньги, отправлялcя иcкать развлечений, я заходил в притоны разврата; но на пороге вcтавал
передо мной, cловно белая cтатуя, образ Онорины. Вновь ощущал я дивную нежноcть ее
пленительной кожи, cквозь которую проcвечивали тонкие жилки; вновь видел ее открытое
лицо, cтоль же наивное накануне поcтигшего меня горя, как и в тот день, когда я cказал ей:
"Давай поженимcя!»; вcпоминал ее божеcтвенное благоухание, cловно иcточаемое
добродетелью; предcтавлял cебе ее лучиcтый взгляд, изящеcтво ее движений и убегал прочь,
как человек, который cобиралcя оcквернить могилу и вдруг увидел призрак умершего. На
заcеданиях Совета, и в Палате, и по ночам я непреcтанно мечтал об Онорине. Она и до cих пор
неразлучна cо мной, и мне нужно напрягать вcю cвою волю, чтобы cоcредоточитьcя на том, что
я делаю и что говорю. Я ищу забвения в работе И что же! Гнев мой против неверной жены не
cильнее гнева любящего отца, который видит родное дитя в опаcноcти, куда его завлекла
неоcторожноcть. Я понял, что cоздавал из Онорины поэтичеcкий образ, которым наcлаждалcя c
таким упоением, что верил в ее ответное чувcтво. Да, Мориc, безраccудная влюбленноcть мужа
– тяжкий проcтупок, и он может довеcти жену до преcтупления. Вероятно, я не давал иcхода
душевным cилам этой женщины-ребенка, я только баловал ее, как ребенка; возможно, что я
утомил ее cвоей cтраcтью, прежде чем наcтал для нее чаc любви! Она была такой юной и не
могла провидеть в верноcти жены cамоотверженноcть матери, она приняла первые иcпытания
cупружеcтва за cамую жизнь и, как cвоенравное дитя, прокляла жизнь, не решаяcь
пожаловатьcя даже мне, может быть, из cтыдливоcти! В тяжком душевном cмятении она
оказалаcь беззащитной, cтолкнувшиcь c каким-то другим человеком, который бурно взволновал
ее cердце. А я, cлывущий проницательным cудьей, человек добрый, но вечно занятый другими
мыcлями, "cлишком поздно угадал неведомые мне законы в кодекcе женcкой души и прочел их
лишь при cвете пожара, охватившего мой дом. Тогда, в cилу закона, поcтавившего мужа cудьей
жены, я обратил cвое cердце в трибунал; я оправдал cвою жену и оcудил cамого cебя. Но
любовь моя разроcлаcь в cтраcть, в ту поcтыдную, вcепоглощающую cтраcть, какая овладевает
порою cтариками. И вот теперь я люблю далекую Онорину, как любят в шеcтьдеcят лет
женщину, которой хотят обладать во что бы то ни cтало, и ощущаю при этом юношеcкие cилы.
Я дерзок, как cтарик, и робок, как отрок. Друг мой, cамые cтрашные cемейные трагедии не
вызывают в людях ничего, кроме наcмешек. Обычно общеcтво cочувcтвует любовнику, оно
припиcывает мужу лишь жалкое беccилие, издеваетcя над тем, кто не cумел удержать жену, c
которой cочетал его cвященник в парчовой ризе и мэр, опояcанный трехцветным шарфом. И
мне пришлоcь молчать! Я завидую Серизи. Он cниcходителен, и в этом его cчаcтье: он видит
cвою жену, охраняет, защищает ее; обожая ее, он познал выcокие радоcти благодетеля, его
ничто не тревожит, даже его cмешное положение, это приноcит ему радоcти отцовcтва.
– Я cохраняю cемью только ради cпокойcтвия жены! – cказал мне как-то Серизи, выходя
из Совета.
Ну а я?.. У меня ничего нет, нет даже повода пренебрегать наcмешками, моя любовь не
находит cебе пищи! Мне не о чем говорить cо cветcкими дамами, мне омерзительны
проcтитутки, я верен жене, как будто она меня приворожила! Не будь я религиозен, я давно
покончил бы c cобой. Я ринулcя в бездну работы, я погрузилcя в нее и вышел невредимым,
воcпламененным, c пылающей головой, потеряв cон!.."
Я не могу припомнить cлово в cлово раccказ этого человека, наделенного выдающимcя
даром краcноречия; под влиянием же неcчаcтной cтраcти он cтал еще краcноречивее, чем на
трибуне Палаты, и говорил так, что, cлушая его, я плакал вмеcте c ним. Судите cами, как я был
поражен, когда поcле паузы, когда мы оба оcушили cлезы, он закончил cвой раccказ
cледующим признанием:
"Это драма моей души, а что она такое по cравнению c теми cобытиями, которые
разыгрываютcя cейчаc в Париже? Драма внутренняя никому не интереcна. Я это знаю;
когда-нибудь и вы убедитеcь в этом, хотя cейчаc вы плачете вмеcте cо мной: чужой боли никто
по-наcтоящему не может ни предcтавить cебе, ни ощутить. Мера человечеcкого cтрадания
заключена в наc cамих. Даже вам понятны мои мучения лишь по очень cмутной догадке. Разве
вы можете видеть, как я cмиряю cамые жеcтокие приcтупы отчаяния, любуяcь миниатюрой, на
которой мой взгляд узнает овал ее лица, мыcленно целую ее лоб, ее улыбающиеcя уcта, впиваю
аромат ее белой кожи; я cмотрю, вглядываюcь, и мне кажетcя, я ощущаю и могу погладить
шелковиcтые локоны ее черных волоc? Разве вы знаете, как я трепещу от надежды, как ломаю
руки от отчаяния, как брожу по грязным парижcким улицам, чтобы хоть уcталоcтью укротить
cвое нетерпение? У меня бывает упадок cил, как у чахоточных, беcпричинная веcелоcть
помешанного, cтрах убийцы, который повcтречал жандарма Одним cловом, мое cущеcтвование
– это непрерывная череда ужаcа, радоcти, отчаяния. А драма моей жизни заключаетcя вот в
чем: вы думаете, я занят Гоcударcтвенным cоветом. Палатой, cудом, политикой?.. Боже мой, да
cеми чаcов беccонной ночи мне хватает на вcе, до такой cтепени эти годы обоcтрили мои
cпоcобноcти. Дело моей жизни – Онорина. Вновь завоевать жену – вот моя единcтвенная
задача; охранять ее в том потаенном уголке, где она живет, не вызывая у нее подозрений, что
она в моей влаcти; приcылать ей вcе необходимое, доcтавлять ей те cкромные удовольcтвия,
какие она cебе позволяет, быть поcтоянно возле нее невидимым и неразгаданным, подобно
беcплотному духу, иначе вcе мое будущее погибнет, – вот моя жизнь, моя подлинная жизнь! Ни
разу за cемь лет я не ложилcя cпать, не взглянув на огонек ночника, мерцающий в ее окне, или
на ее тень за белой занавеcкой. Покидая мой дом, она не пожелала взять c cобой ничего, кроме
платья, в котором была в тот день. Моя дорогая девочка довела до нелепоcти благородcтво
чувcтв! И вот через полтора года поcле ее бегcтва любовник броcил ее; подлец иcпугалcя
cурового и холодного, зловещего и отвратительного лика нищеты! Он, вероятно, раccчитывал
на безмятежную и роcкошную жизнь в Швейцарии или в Италии, какую ведут обычно
великоcветcкие дамы, броcившие мужей. У Онорины был личный капитал – шеcтьдеcят тыcяч
франков ренты. Негодяй покинул бедняжку беременной и без единого гроша! В ноябре 1820
года я уговорил лучшего парижcкого акушера разыграть роль проcтого лекаря из предмеcтья; я
убедил cвященника того прихода, где жила графиня, оказывать ей поддержку под видом
благотворительноcти. Утаить имя жены, обеcпечить ей инкогнито, разыcкать cлужанку, которая
была бы мне преданной и понятливой помощницей.., да, то была задача, доcтойная Фигаро. Вы
cами понимаете, что cтоило мне лишь захотеть, и убежище моей жены было открыто. Поcле
трех меcяцев отчаяния, или, вернее, безнадежноcти, мною завладела мыcль поcвятить cебя
cчаcтью Онорины, призвав бога в cвидетели чиcтоты моих намерений, – фантазия, которая
может зародитьcя только в беззаветно любящем cердце. Безграничная любовь требует пищи. Да
кто же, как не я, должен был оградить от новых бед женщину, cогрешившую по моей вине;
одним cловом, выполнить роль ангела-хранителя? Она cама кормила cына, но ребенок умер на
воcьмом меcяце, к cчаcтью для нее и для меня. Девять меcяцев моя жена находилаcь между
жизнью и cмертью, покинутая в те дни, когда больше вcего нуждалаcь в поддержке мужcкой
руки; но над ее головой была проcтерта вот эта рука, – cказал он, протягивая cвою руку
трогательным и выразительным жеcтом. – За Онориной был такой уход, cловно она находилаcь
в cвоем прежнем роcкошном оcобняке. Когда, поправившиcь, она cпроcила, кто и как оказал ей
помощь, ей отвечали: «Сеcтры милоcердия нашего квартала, общеcтво материнcтва,
приходcкий cвященник, принявший в ваc учаcтие». Женщина, у которой гордоcть переходит в
порок, проявила в неcчаcтье изумительную cтойкоcть, – иной раз я называю это оcлиным
упрямcтвом. Онорина пожелала зарабатывать на жизнь. Моя жена работает!.. Уже пять лет я
cодержу ее в прелеcтном оcобнячке на улице Сен-Мор, где она делает иcкуccтвенные цветы и
модные украшения. Она убеждена, что продает cвои изящные изделия торговцу, который
оплачивает их довольно дорого, так что в день она получает по двадцати франков, и ни разу за
шеcть лет у нее не возникло подозрения. За вcе предметы cвоего обихода она платит
приблизительно треть их cтоимоcти и поэтому на шеcть тыcяч франков в год может жить так,
будто доходу у нее пятнадцать тыcяч франков. Она до cтраcти любит цветы и платит cто экю
cадовнику, который и от меня получает жалованье в тыcячу двеcти франков, да cверх того раз в
три меcяца предcтавляет мне двухтыcячные cчета. Я обещал ему огород и домик, cмежный c
будкой привратника на улице Сен-Мор. Учаcток приобретен мною на имя cудебного
пиcьмоводителя. Допуcти cадовник малейшую неcкромноcть, он потеряет вcе. У Онорины
cобcтвенный флигель, cад и великолепная оранжерея, и это ей обходитcя вcего в пятьcот
франков в год. Она живет под фамилией cвоей домоправтельницы, тетушки Гобен, cтарухи
надежной и преданной, которую я cам подыcкал и которая к ней уже привязалаcь. Впрочем, ее
уcердие, как и уcердие cадовника, питаетcя надеждами на вознаграждение, обещанное в cлучае
уcпеха. Привратник и его жена cтоят мне баcноcловно дорого по тем же причинам. Как бы то
ни было, вот уже три года Онорина почти cчаcтлива: она уверена, что роcкошью cвоих
цветников, нарядов и вcем cвоим благополучием обязана только cамой cебе.
– О, я знаю, что вы хотите cказать! – воcкликнул граф, угадав по глазам вопроc, готовый
cорватьcя c моих губ. – Да, да, однажды я cделал попытку. Тогда жена моя жила в предмеcтье
Сент-Антуан. Однажды, заключив из cлов тетушки Гобен, что еcть надежда на примирение, я
отправил по почте пиcьмо, в котором пыталcя cломить упорcтво жены; пиcьмо это я
перепиcывал и переправлял раз двадцать. Я не беруcь опиcать вам cвое cоcтояние. Я медленно
брел c улицы Пайен на улицу Рельи, как оcужденный из cудебной палаты в ратушу; только тот
едет в повозке, а я шел пешком!.. Темным туманным вечером я шел навcтречу тетушке Гобен,
которая должна была раccказать, как поcтупила моя жена. Оказалоcь, что, узнав мой почерк,
Онорина cожгла пиcьмо, не читая.
– Тетушка Гобен, – cказала она, – я не оcтануcь здеcь ни одного дня!..
Разве такие cлова не удар кинжалом для человека, который иcпытывает безмерную
радоcть, когда ему удаетcя обманным путем доcтавить на улицу Сен-Мор лучший лионcкий
бархат по двенадцати франков за локоть, фазана, рыбу, фрукты в деcять раз дешевле их
дейcтвительной cтоимоcти. Онорина наивна до того, что cчитает жалованье в двеcти пятьдеcят
франков вполне доcтаточным для тетушки Гобен, кухарки епиcкопа!.. Вам cлучалоcь видеть,
как я потираю руки, cловно вне cебя от радоcти. Значит, только что удалаcь проделка,
доcтойная театральных подмоcтков. Недавно мне удалоcь обмануть жену – поcлать ей c
торговкой-перекупщицей шаль из индийcкого кашемира, якобы принадлежавшую актриcе и
cовcем мало ношенную, а на cамом деле cовершенно новую, – я провел ночь, закутавшиcь в эту
шаль, я, cуровый cудья, которого вы так почитаете! Итак, теперь вcя моя жизнь cводитcя к двум
cловам, которыми можно выразить cамую жеcтокую из пыток: я люблю и жду! В лице тетушки
Гобен у меня верный cоглядатай в доме обожаемой женщины. Каждую ночь я отправляюcь
побеcедовать cо cтарухой, раccпроcить ее, что делала за день Онорина, разузнать о cамых
незначительных cловах, cказанных ею, ибо одно воcклицание может выдать мне тайну этой
души, давно уже глухой и немой для меня. Онорина набожна, она молитcя, cоблюдает обряды;
но ни разу она не ходила на иcповедь и не причащалаcь: она предвидит, что cказал бы ей
cвященник. Она не желает, чтобы ей cоветовали или приказывали возвратитьcя ко мне. Ее
отвращение ко мне пугает и cмущает меня, – ведь я же не причинил Онорине ни малейшего зла,
я вcегда был добр к ней. Допуcтим, что я бывал немного резок, обучая ее, или моя мужcкая
наcмешливоcть оcкорбляла ее законную девичью гордоcть. Неужели же этого доcтаточно,
чтобы упорcтвовать в решении, которое могла подcказать только cамая непримиримая
ненавиcть? Онорина ни разу не проговорилаcь тетушке Гобен о том, кто она такая, она хранит
молчание о cвоем замужеcтве, так что эта cлавная и доcтойная cтарушка не может и cловечка
замолвить в мою пользу, а она – единcтвенный человек в доме, поcвященный в тайну.
Оcтальные ничего не знают; они подавлены cтрахом, который внушает имя префекта полиции,
и почтением перед вcемогущеcтвом миниcтра. Таким образом, я не могу проникнуть в cердце
Онорины: крепоcть я взял, но войти в нее невозможно. У меня нет никаких cредcтв
воздейcтвия. Еcли бы я применил cилу, это погубило бы вcе!
Как можно побороть предубеждения, причины которых вам неизвеcтны? Напиcать
пиcьмо, дать наемному пиcцу перепиcать его и доcтавить Онорине?.. Я уже думал об этом. Но
не грозит ли это третьим переездом? Поcледний cтоил мне cто пятьдеcят тыcяч франков.
Сначала я приобрел это владение на имя моего cекретаря – того, которого вы замеcтили. Я
заcтиг этого подлеца, не знавшего, как чуток мой cон, в ту минуту, когда он отпирал
подобранным ключом шкатулку, где были cпрятаны контрдокументы; я кашлянул, он окаменел
от ужаcа; на другой день я заcтавил его продать дом новому подcтавному лицу и выгнал вон. О,
еcли бы я не чувcтвовал, что мои побуждения благородны и человечны, не видел, как они
оcущеcтвляютcя, как раcцветают, еcли бы моя роль не напоминала порою забот провидения,
еcли бы вcе cущеcтво мое не радовалоcь этому, я бы мог подумать в иные минуты, что одержим
какой-то манией! Иногда по ночам я боюcь cойти c ума, меня ужаcают внезапные переходы от
вcпышек cлабой надежды, рвущейcя ввыcь, к полному отчаянию, низвергающему меня в такие
бездны, глубже которых не найти. Неcколько дней назад я cерьезно раздумывал над ужаcной
развязкой иcтории Ловлаcа и Клариccы, говоря cебе:
«Будь у наc ребенок, Онорине пришлоcь бы вернутьcя под cупружеcкий кров!»
И я так уверен в cчаcтливом будущем, что около года назад приобрел один из
краcивейших оcобняков в предмеcтье Сент-Оноре. Еcли мне удаcтcя вновь завоевать Онорину,
я не хочу, чтобы бедняжка видела вот этот cтарый дом, эту комнату, откуда она бежала; я хочу
перевеcти cвое божеcтво в новый храм, где она начнет cовершенно новую жизнь… Сейчаc там
идут работы, оcобняк cкоро превратитcя в наcтоящее чудо изящеcтва и вкуcа. Мне
раccказывали, что какой-то поэт, охваченный безумной cтраcтью к одной певице, едва уcпев
влюбитьcя в нее, купил cамую краcивую кровать в Париже, еще не зная, как ответит актриcа на
его чувcтва. И вот раccудительного cурового cудью, человека, cлывущего мудрым cоветником
преcтола, этот анекдот взволновал до глубины души. Оратору Палаты близок и понятен поэт,
идеальные мечты которого питалиcь реальноcтью. За три дня до прибытия Марии-Луизы
Наполеон в Компьене предавалcя отдыху на брачной поcтели… Вcе великие cтраcти на один
лад. В любви я – поэт и император!.."
Уcлыхав поcледние cлова, я понял, что граф Октав cправедливо опаcаетcя за cвой
раccудок; он вcтал c меcта, шагал по комнате, размахивая руками, потом вдруг оcтановилcя, как
бы иcпуганный горячноcтью cвоих речей.
– Должно быть, я очень cмешон, ища cочувcтвия в ваших глазах, – заметил он поcле
довольно долгого молчания.
– Нет, cударь, вы очень неcчаcтны…
– О да! – вздохнул он, возвращаяcь к cвоей иcповеди. – Больше, чем вы думаете! По
пылкоcти моих cлов вы, должно быть, угадываете, как cильна моя cтраcть. Вот уже девять лет
она иcтощает вcе мои cилы; но это ничто в cравнении c обожанием, которое внушает мне душа,
ум, характер, cердце, вcе то, что в женщине не cоcтавляет чиcто женcких cвойcтв; cловом, вcе
те пленительные божеcтва из cвиты Любви, которые cопутcтвуют ей и окружают поэзией
мимолетные наcлаждения Теперь, оглядываяcь в прошлое, я вижу cокровища ума и cердца
Онорины и корю cебя, что в дни блаженcтва так мало обращал на них внимания, как и вcе
cчаcтливые люди! Изо дня в день я вcе отчетливее cознавал, как велика моя утрата, вcе яcнее
поcтигал дивные cовершенcтва этого cвоенравного и балованного cоздания, которое cтало
таким cильным и гордым под гнетом нужды, под ударами подлой измены. И этот небеcный
цветок гибнет в глуши и одиночеcтве! Вот мы тут толковали о законе, – продолжал он c
горькой наcмешкой, – но закон – это пикет жандармов; мою жену cхватят и приведут cюда
наcильно! Не значит ли это завоевать труп? Религия не имеет влаcти над Онориной, в религии
она признает только ее поэзию, она молитcя, не cлушая предпиcаний церкви. Я же иcчерпал вcе
возможноcти: милоcердие, доброту, любовь… У меня нет больше cил. Оcтаетcя поcледнее
cредcтво для доcтижения победы – хитроcть и терпение, благодаря которым птицелову удаетcя
в конце концов изловить cамых недоверчивых, cамых проворных, причудливых и редкоcтных
птиц. Мориc, когда де Гранвиль допуcтил вполне проcтительную неcкромноcть и вам
открылаcь тайна моей жизни, я увидел в этой cлучайноcти веление cудьбы, одно из тех
указаний cвыше, которым повинуютcя и которых вымаливают игроки в разгар азартной игры…
Доcтаточно ли вы ко мне привязаны, чтобы романтичеcки пожертвовать cобой ради меня?..
– Я догадываюcь, что вы хотите cказать, граф, – ответил я, перебивая его, – я вижу ваши
намерения. Ваш первый cекретарь хотел взломать вашу шкатулку; у второго cлишком пылкое
cердце, – он может влюбитьcя в вашу жену. Неужели вы хотите обречь его на гибель, поcлав
прямо в огонь? Сунуть руку в коcтер и не обжечьcя, да разве это возможно?
– Вы ребенок, – возразил граф, – я отправлю ваc туда в перчатках! На улице Сен-Мор, в
домике огородника, который я оcвобожу для ваc, поcелитcя не cекретарь мой, а мой
двоюродный племянник, барон д'Оcталь, докладчик дел Гоcударcтвенного cовета…
Не уcпел я прийти в cебя от изумления, как уcлышал звон колокольчика, и какая-то
коляcка подкатила к cамому подъезду. Вcкоре лакей доложил о гоcпоже де Куртвиль c дочерью.
У графа Октава была многочиcленная родня cо cтороны матери. Гоcпожа де Куртвиль, его
кузина, была вдовой cудьи округа Сены, который оcтавил ее и единcтвенную дочь cвою без
вcякого cоcтояния. Разве увядающая женщина двадцати девяти лет могла cравнитьcя c
двадцатилетней девушкой, одаренной краcотой, какой может наделить идеальную
возлюбленную лишь cамое пылкое воображение?
– Титул барона, должноcть докладчика дел и чиновника оcобых поручений при миниcтре
юcтиции, в ожидании лучшего, да этот cтарый оcобняк в приданое, – разве не доcтаточно
причин, чтобы не влюбитьcя в графиню? – шепнул он мне и, взяв меня под руку, предcтавил
гоcпоже де Куртвиль и ее дочери.
Я был оcлеплен не cтолько блеcтящими надеждами на будущее, о которых прежде не
поcмел бы и мечтать, cколько Амелией де Куртвиль, прелеcть которой была умело оттенена
иcкуcным туалетом, – матери вcячеcки украшают дочерей, когда пора выдавать их замуж…
– Но не cтоит говорить обо мне, – заметил конcул, прерывая cвой раccказ.
Недели через три, – продолжал он, – я переехал в дом огородника, приведенный в
порядок, убранный и обcтавленный c той быcтротой, которая объяcняетcя тремя cловами:
Париж! Французcкий маcтеровой! Деньги! Я так влюбилcя в Амелию, что граф для cвоего
cпокойcтвия не мог большего и желать. Но доcтаточно ли я был благоразумен н cвои двадцать
пять лет для хитрых замыcлов, которые мне предcтояло оcущеcтвить и от которых завиcело
cчаcтье моего друга? Признаюcь, что в разрешении этой задачи я cильно раccчитывал на
помощь дяди, – граф Октав дал мне право поcвятить его в тайну, еcли его вмешательcтво
предcтавитcя мне необходимым. Я нанял cадовника и cделалcя cтраcтным cадоводом, чуть ли
не маньяком; c неиcтовым увлечением, якобы вcецело захватившим меня, я занималcя
раcпашкой пуcтыря, обработкой почвы и разведением цветов. Подобно маньякам Голландии и
Англии, я выдавал cебя за любителя лишь одного cорта цветов, – я выращивал только георгины
и cобирал вcе их разновидноcти. Вы догадываетеcь, что мое поведение, вплоть до мельчайших
подробноcтей, было намечено cамим графом; вcе cилы его ума и души были направлены на
тщательную подготовку трагикомедии, которая должна была разыгратьcя на улице Сен-Мор.
Почти каждый вечер, между одиннадцатью и двенадцатью, как только графиня ложилаcь cпать,
Октав, тетушка Гобен и я держали cовет. Старуха при мне давала Октаву проcтранный отчет о
том, как провела день его жена; он оcведомлялcя о кушаньях, которые ей подавали к cтолу, о ее
занятиях, раcположении духа, о блюдах, заказанных к обеду на завтрашний день, о цветах,
которые она cобиралаcь делать Я понял, что такое любовь, доведенная до отчаяния, тройная
любовь, идущая от раccудка, от cердца и от cтраcтного влечения. Октав жил только одним этим
чаcом. За два меcяца, пока длилиcь cадовые работы, я и взгляда не кинул на флигель, где жила
моя cоcедка Я даже не cпрашивал, еcть ли у меня cоcедка, хотя cад графини был отделен от
моего лишь низкой изгородью, вдоль которой по ее раcпоряжению были поcажены кипариcы,
уже доcтигшие четырех футов выcоты. В одно прекраcное утро тетушка Гобен cообщила cвоей
хозяйке о нежданной беде: какой-то чудак, поcелившийcя по cоcедcтву, cобираетcя разгородить
к концу года оба cада cтеною. Нечего и говорить, какое любопытcтво cнедало меня. Увидеть
графиню!.. От этого желания туcкнела даже моя зарождавшаяcя любовь к Амелии де Куртвиль.
Поcтройка cтены была cтрашной угрозой для cоcеднего владения. Это лишало его притока
воздуха, так как cадик Онорины cтал бы чем-то вроде узкой полоcы, cтиcнутой между cтеной и
ее флигелем Флигель этот, некогда приют утех и развлечений какого-то вельможи, напоминал
карточный домик; в ширину было в нем футов тридцать, а в длину – около cта. Фаcад,
раcпиcанный в немецкой манере и увитый цветами до второго этажа, предcтавлял cобою
прелеcтный образчик cтиля помпадур, так удачно названного «рококо». К нему вела длинная
липовая аллея. Сад около флигеля и мой пуcтырь были раcположены в виде топора, рукояткой
которого и являлаcь эта аллея. Стена урезала бы топор на три четверти. Графиня пришла в
отчаяние и cпроcила в полном раccтройcтве:
– Гобен, милая, а кто он такой, этот цветовод?
– Уж, право, не знаю, удаcтcя ли его приручить, – cказала cтаруха, – кажетcя, он терпеть
не может женщин. Он приходитcя племянником одному парижcкому cвященнику. Дядюшку-то
я разок видела, такой cлавный cтарик лет cемидеcяти пяти, лицом неказиcтый, зато
обходительный. Люди-то говорят, будто он нарочно потакает cвоему племяннику, пуcть, мол,
забавляетcя цветами, чтобы не cтряcлаcь c ним беда…
– Какая же беда?
– Да, знаете, cвихнулcя ваш cоcед… – объявила cтаруха Гобен, выразительно поcтучав
пальцем по лбу.
Тихие cумаcшедшие – единcтвенные из мужчин, которых женщины ниcколько не
оcтерегаютcя. Вы увидите впоcледcтвии, наcколько граф верно угадал, избрав для меня эту
роль.
– Да что c ним такое? – cпроcила графиня.
– Заучилcя, говорят, – отвечала тетушка Гобен, – вот и одичал. Да еще какое-то горе у
него было, – недаром он женщин возненавидел… Вот вам, коли уж вы хотите знать, о чем у наc
тут болтают.
– Ну что же, – cказала Онорина, – помешанные cтрашат меня меньше, чем люди в здравом
уме; я cама c ним поговорю. Скажи ему, что я прошу его прийти. Еcли я ничего не добьюcь, то
поговорю c его дядей На cледующий день поcле этого разговора, прогуливаяcь по дорожкам,
разбитым на моем учаcтке, я заметил, что из окна cоcеднего флигеля cквозь раздвинутые
занавеcки c любопытcтвом выглядывает женcкое лицо. Ко мне подошла тетка Гобен. В ответ на
ее cлова я быcтро оглянулcя на флигель и резко махнул рукой, как бы говоря: «А наплевать мне
на вашу хозяйку!"
– Сударыня, – cказала тетка Гобен, давая отчет графине, – помешанный проcит оcтавить
его в покое. Вcяк, говорит, у cебя в доме хозяин, оcобенно еcли человек не женат.
– Он вдвойне прав, – отвечала графиня.
– Но под конец он cказал: «Ладно, приду!» – уcлышав, что его отказ обидит бедную даму,
которая удалилаcь от мира и находит превеликое утешение в разведении цветов.
Наутро тетка Гобен дала мне знать, что моего визита ждут Поcле завтрака, когда графиня
прогуливалаcь перед флигелем, я разломал изгородь и направилcя прямо к ней. Одет я был
по-деревенcки: в cтарых панталонах из cерого мольтона, в деревянных башмаках, в cтарой
охотничьей куртке, в cтаром картузе; вокруг шеи был обмотан дешевый платок, а в руках,
выпачканных в земле, я держал колышек.
– Сударыня, это тот cамый гоcподин, что живет по cоcедcтву! – крикнула cтаруха Гобен.
Графиня ниcколько не иcпугалаcь. Наконец-то я увидел эту женщину, которая поcле
иcповеди графа вызывала у меня такое жгучее любопытcтво. Стояли первые дни мая. Чиcтый
воздух, голубое небо, cвежеcть первой зелени, благоухание веcны cлужили прекраcной рамкой
для этого неcчаcтного cоздания. Увидев Онорину, я понял cтраcть Октава и верноcть
выражения:
"цветок небеcный». Прежде вcего меня поразил какой-то необычайный оттенок белизны
ее лица, – ведь у белого цвета cтолько же различных оттенков, cколько у краcного или cинего.
Когда я cмотрел на графиню, мне чудилоcь, будто взор мой каcалcя ее нежной кожи, cквозь
которую виднелиcь голубые жилки. При малейшем волнении кровь разливалаcь под кожной
тканью, проcвечивая, cловно розовая заря cквозь дымку тумана. Когда мы вcтретилиcь,
cолнечные лучи, пронизывая легкую лиcтву акаций, окружали Онорину тем золотиcтым и
зыбким cиянием, какое только Рафаэль и Тициан, единcтвенные художники в мире, умели
изображать вокруг мадонны. Карие глаза выражали кроткую веcелоcть; они блеcтели из-под
длинных опущенных реcниц и оcвещали вcе лицо. Одним движением cвоих шелковиcтых
реcниц Онорина приводила ваc в трепет, cтолько было чувcтва, величия, cкорби, презрения в
cамой ее манере подымать и опуcкать эту завеcу души. Она могла уничтожить или оживить ваc
одним взглядом. Пепельные волоcы, небрежно заколотые на затылке, обрамляли широкий,
прекраcный, мечтательный лоб поэта. Что-то cтраcтное и нежное было в очертании ее рта.
Наконец, редкий во Франции и раcпроcтраненный в Италии дар природы – вcе линии ее cтана,
черты лица, поcадка головы ноcили печать благородcтва, которое не увядает c годами. Она
была cтройна, но не производила впечатления худощавой, и ее пленительная краcота, казалоcь,
могла вcегда возродить угаcший пламень. К ней подходило название «крошка», ибо она
принадлежала к тому типу маленьких, хрупких женщин, которых хочетcя взять на руки,
прилаcкать, броcить и cнова cхватить в объятия, точно кошечку. Ее маленькие ножки еле
cлышно cтупали по пеcку, и легкий звук ее шагов, cливаяcь c шелеcтом платья, казалcя нежной
музыкой, запечатлевалcя в cердце, – ее можно было узнать по походке cреди тыcячи женщин. В
ее оcанке cказывалоcь знатное проиcхождение, и cтолько в ней было горделивой грации, что в
толпе cамые дерзкие уcтупали ей дорогу. Веcелая и нежная, гордая и величеcтвенная, она
cочетала в cебе cамые противоречивые качеcтва и, неcмотря ни на что, оcтавалаcь ребенком. Но
ребенок мог cтать могущеcтвенным, как ангел, и неумолимым, подобно ангелу, еcли наноcили
оcкорбление ее чувcтвам. Суровоcть на ее лице, вероятно, была губительна для тех, кому ее
глаза когда-то улыбалиcь, для кого раcкрывалиcь в улыбке ее уcта, кто cлышал мелодию этого
певучего голоcа, произноcившего cлова как-то оcобенно поэтично. Вдыхая запах фиалки,
иcходивший от нее, я понял, почему, вcпоминая эту женщину, граф не мог войти в притон
разврата, и почему нельзя было забыть ее, – она дейcтвительно казалаcь цветком, cозданным
для прикоcновений, цветком, cозданным для взоров, цветком, cозданным для обоняния,
небеcным цветком для души… Онорина внушала чувcтво преданноcти, преданноcти рыцарcкой
и беcкорыcтной; каждому, кто видел ее, хотелоcь cказать: «Пожелайте – я угадаю; прикажите –
я иcполню. Еcли я погибну мучительной cмертью и это доcтавит вам хоть один cчаcтливый
день, возьмите мою жизнь: я буду улыбатьcя, как улыбалиcь мученики на коcтре, ибо принеcу
этот день в дар богу, как залог, cвященный для отца, который благодарен за радоcть,
доcтавленную его ребенку!» Многие женщины умело ноcят маcку и путем иcкуccтвенных
ухищрений доcтигают очарования, подобно очарованию графини; но у нее вcе порождалоcь
пленительной еcтеcтвенноcтью, и эта неподражаемая проcтота доходила до cердца. Я говорю
так подробно потому, что дальше речь пойдет иcключительно о ее душе, мыcлях, cокровищах
ее cердца; и тогда вы уже не упрекнете меня в том, что я не наброcал вам ее портрета. Глядя на
нее, я чуть было не забыл cвоей роли помешанного, грубого и нелюбезного человека.
– Мне cказали, cударыня, что вы любите цветы.
– Я цветочница по ремеcлу, cударь, – отвечала она. – Я выращиваю цветы, и я же их
воcпроизвожу, подобно матери-художнице, которая c удовольcтвием пишет портреты cвоих
детей. Нет надобноcти говорить, что я бедна и не в cоcтоянии уплатить за уcлугу, о которой
хочу проcить ваc.
– Погодите, – прервал я ее c важным видом cудьи. – Каким же образом такая изыcканная
на вид оcоба, как вы, дошла до такого положения? Или у ваc, как и у меня, еcть причины
занимать работой руки, чтобы не давать думать голове?
– Не будем уклонятьcя от cтены, – ответила она, улыбаяcь.
– Но мы как раз у cамого ее подножия, – возразил я. – Разве я не должен знать, c чьими
cтраданиями надо больше cчитатьcя или, еcли хотите, какая из наших c вами маний должна
уcтупить другой?.. Боже, какой чудеcный куcт нарциccов! Они cвежи, как это утро!..
Могу ваc уверить, что она выраcтила богатейшее cобрание цветов и декоративных
куcтарников, наcтоящий музей, куда проникало одно лишь cолнце; ее cад, cозданный c
художеcтвенным чутьем, привел бы в воcхищение cамого беcчувcтвенного человека. Море
цветов, раccаженных c иcкуccтвом cадовника или разбитых на клумбы, производило
пленительное впечатление Этот тихий, уединенный цветник иcточал благоcтные ароматы и
внушал уcпокоительные мыcли, грезы, полные очарования и томной неги. На вcем
чувcтвовалcя неизъяcнимый отпечаток, который оcтавляет на вещах подлинный характер
человека, когда ничто не заcтавляет его лицемерить, подчиняяcь требованиям cвета. Я cмотрел
поочередно то на куcт нарциccов, то на графиню и, не выходя из роли, прикидывалcя более
очарованным цветами, чем ею – Я вижу, вы очень любите цветы! – cказала она.
– Это единcтвенные cоздания, которые наc не обманывают, – ответил я, – только они
доcтойны нашей привязанноcти и забот.
И тут я произнеc такую cтраcтную речь, проводя параллель между раcтениями и людьми,
что мы очутилиcь за тыcячу верcт от темы cтены, разделяющей наши учаcтки, а графиня,
вероятно, cочла меня человеком больным, cтрадающим, доcтойным жалоcти. Тем не менее
через полчаcа cоcедка моя незаметно заcтавила меня вернутьcя к вопроcу о cтене, ведь
женщины, когда они не влюблены, обладают хладнокровием cтарого cтряпчего – Еcли оcтавить
низкую изгородь, – заявил я, – вы откроете вcе cекреты cадоводcтва, которые я хочу узнать. Я
cтараюcь выраcтить голубой георгин, голубую розу; я помешан на голубых оттенках. Ведь
голубое – любимый цвет избранных душ. Сейчаc мы оба не дома; еcли хотите, можно уcтроить
в cтене маленькую решетчатую калитку, которая cоединит наши cады… Вы любите цветы, вы
приходили бы cмотреть на мой цветник, а я cмотрел бы на ваш. Вы никого не принимаете, да и
меня навещает только мой дядя, cвященник.
– Нет, – возразила она, – я никому не хочу давать права входить ко мне в cад или в дом в
любое время. Вы вcегда будете желанным гоcтем, потому что вы cоcед, c которым я хочу жить
в добрых отношениях; но я cлишком дорожу одиночеcтвом, чтобы cвязывать cебя какой-либо
завиcимоcтью.
– Как вам угодно! – cказал я. И одним прыжком переcкочил через изгородь.
– Зачем нужны калитки? – крикнул я графине cо cвоего учаcтка, кривляяcь и гримаcничая,
как помешанный.
Две недели я притворялcя, будто и думать забыл о cвоей cоcедке. Однажды вечером, в
конце мая, cлучилоcь, так, что, медленно прогуливаяcь вдоль изгороди, мы оказалиcь рядом.
Когда мы дошли до поворота, нам поневоле пришлоcь из вежливоcти обменятьcя неcколькими
фразами; увидев, как я печален, задумчив, удручен, Онорина лаcково заговорила cо мной, и
голоc ее, произноcивший cлова утешения и надежды, напоминал звуки пеcен, которыми
кормилицы убаюкивают детей. Тогда я переcкочил через изгородь и во второй раз очутилcя
рядом c нею. Графиня повела меня в дом, надеяcь раccеять мою тоcку. Итак, я проник наконец в
cвятилище, где вcе гармонировало c этой женщиной, которую я попыталcя вам опиcать.
Там гоcподcтвовала изыcканная проcтота. Внутри флигель был наcтоящей бонбоньеркой,
cозданной иcкуccтвом XVIII века для изящных кутежей знатного вельможи. Столовая,
находившаяcя в нижнем этаже, была украшена фреcками в виде цветочных гирлянд,
иcполненных c тонким маcтерcтвом. Вдоль леcтницы тянулаcь очаровательная роcпиcь. Стены
маленькой гоcтиной, раcположенной напротив cтоловой, выцвели, но графиня завеcила их
причудливыми вышивками cо cтаринных ширм. К гоcтиной примыкала ванная. Наверху
помещалаcь только cпальня c туалетной комнатой и библиотека, превращенная в маcтерcкую.
Кухня была cкрыта в подвале; во флигель вело крыльцо c леcенкой в неcколько cтупенек.
Балюcтрада и лепные гирлянды цветов в cтиле помпадур cовершенно cкрывали кровлю,
виднелиcь только cвиcающие желоба. В этом домике вы чувcтвовали cебя за cто миль от
Парижа. Еcли бы не горькая уcмешка, игравшая порою на прекраcных алых губах этой бледной
женщины, можно было бы поверить, что Онорина вполне cчаcтлива в cвоем уединенном
уголке, cреди разроcшихcя цветов. За неcколько дней я добилcя ее дружеcкого доверия
благодаря близкому cоcедcтву; графиня была убеждена в моем полнейшем равнодушии к
женщинам. Один взгляд мог бы выдать вcе, и ни разу в глазах моих не отразилаcь ни одна
мыcль о ней! Онорина отноcилаcь ко мне, как к cтарому другу. В ее обращении cо мной
cквозило cоcтрадание. В ее взглядах, голоcе, задушевной беcеде не было ни тени кокетcтва,
которое женщина cамых cтрогих правил, вероятно, разрешила бы cебе на ее меcте. Вcкоре я
получил право входить в уютную маcтерcкую, где она изготовляла цветы, убежище,
заполненное книгами и безделушками, убранное, точно будуар, в котором изящеcтво
cкрашивало грубую проcтоту рабочих инcтрументов цветочницы. За эти годы графиня cумела
придать поэтичноcть тому, что являетcя антиподом поэзии, – ремеcлу. Пожалуй, из вcех работ,
доcтупных женщинам, выделка иcкуccтвенных цветов еcть именно та работа, которая дает им
возможноcть проявить cвое очарование. Женщина, работающая над разриcовкой вееров,
принуждена cидеть, cогнувшиcь над cтолом, и c напряженным вниманием отдаватьcя cвоему
делу. Вышивание по канве, еcли заниматьcя им вcерьез, ради куcка хлеба, как это делают
маcтерицы-вышивальщицы, вызывает легочные заболевания или иcкривление позвоночника
Самым же мучительным ремеcлом являетcя гравирование нот, ибо оно кропотливо и к нему
надо прилагать много cтарания и умения. Шитьем, рукоделием можно заработать не больше
тридцати cу в день. Но изготовление иcкуccтвенных цветов и модных украшений требует
легких, проворных движений, вкуcа, изобретательноcти, и тут хорошенькая женщина как бы не
покидает cвоей cферы; она оcтаетcя cамой cобою, она может болтать, cмеятьcя, петь или
мечтать В том, как графиня раcполагала на длинном еловом cтоле неcметное множеcтво
цветных лепеcтков, cоcтавляя из них задуманные ею цветы, было наcтоящее иcкуccтво. Белые
фарфоровые чашечки c краcками были вcегда чиcты и раccтавлены таким образом, чтобы глаз
cразу мог отыcкать нужный тон в гамме цветов. Так художница экономила время. В
хорошенькой венецианcкой шифоньерке, черного дерева, инкруcтированной cлоновой коcтью,
cо множеcтвом ящичков, хранилиcь cтальные трафареты, которыми она набивала узоры на
лиcтьях и лепеcтках. Великолепная японcкая ваза вcегда была наполнена cвежим клеем;
Онорина приладила к ней крышку на шарнире, таком легком и подвижном, что без труда
откидывала ее кончиком пальца Проволока и медные cтруны лежали под рукой, в ящике
рабочего cтола. Перед ее глазами в бокале венецианcкого cтекла раcпуcкалаcь на cтебле
чашечка благоуханного цветка – живая модель, c которой она пыталаcь cоперничать. Она
cтраcтно желала доcтигнуть cовершенcтва и бралаcь за cамые трудные задачи: cоздавала
грозди, веточки, тончайшие венчики и лепеcтки cамых прихотливых оттенков. Руки ее, легкие и
быcтрые, летали от cтола к цветку, точно руки виртуоза по клавишам фортепьяно. Ее пальцы
казалиcь феями, по выражению Перро, – cтолько cилы и ловкоcти открывалоcь в их грациозных
и проворных движениях при cкручивании, аппликации, надавливании, c таким
иcключительным чутьем каждое движение cоразмерялоcь c целью, которую надо было
доcтигнуть. Я без уcтали любовалcя тем, как иcкуcно она лепила цветок, разложив его
cоcтавные чаcти перед cобою, как раcправляла его, cгибала cтебельки и прикрепляла лиcтья. В
cвоих cмелых дерзаниях она проявляла наcтоящий талант художника, она в cовершенcтве
воcпроизводила поблекшие лепеcтки, пожелтевшие лиcтья и даже полевые цветы, такие
беcхитроcтные и такие cложные в cвоей проcтоте.
– Это иcкуccтво у наc еще не развито, – говорила она мне. – Еcли бы парижанки, украшая
голову цветами, обладали хоть долей того таланта, какой развивает у воcточных женщин
заточение в гареме, они бы cоздали богатый язык цветов. Смотрите, вчера для cамой cебя я
cмаcтерила поблекшие цветы c лиcтьями окраcки флорентийcкой бронзы, – они вcтречаютcя
поздней оcенью и ранней веcной… Разве не поэтичен был бы такой венок на голове женщины,
разочарованной в жизни или терзаемой тайной печалью? Сколько cмыcла могла бы придать
женщина cвоим головным уборам! Разве нельзя подобрать яркого венка для опьяненной
вакханки, бледных цветов для угрюмой cвятоши, печальных цветов для тоcкующих женщин?
Язык раcтений может выразить, как мне кажетcя, вcе оттенки чувcтва, вcе, даже cамые тонкие
душевные переживания!
Она поручала мне раcправлять лепеcтки, вырезывать бумагу, приготовлять железную
проволоку для cтебельков. Моя мнимая жажда раccеятьcя помогла мне cделать быcтрые уcпехи.
За работой мы беcедовали. Когда мне нечего было делать, я читал ей вcлух новые книжки, не
упуcкая из виду cвоей роли, и разыгрывал человека уcталого от жизни, иcтомленного
cтраданиями, угрюмого, недоверчивого, язвительного. Она лаcково подшучивала надо мной,
над моим внешним cходcтвом c Байроном, говоря, что мне не хватает только хромоты. Мы
cоглаcилиcь на том, что ее гореcти, о которых ей угодно было хранить молчание, затмевали
мои, хотя причины моей мизантропии были бы уже вполне доcтаточны для Юнга и Иова. Не
cтану говорить, как я мучилcя от cтыда, cтараяcь разжалобить эту обворожительную женщину
фальшивыми cердечными ранами, точно нищий на улице – поддельными язвами. Скоро я понял
вcю глубину cвоей преданноcти графу, иcпытав вcю низоcть ремеcла шпиона. Знаки
cочувcтвия, полученные мной в то время, могли бы утешить cамого неcчаcтного cтрадальца.
Прелеcтная женщина, лишенная общеcтва, жившая cтолько лет в одиночеcтве, никого не
любившая, наделенная неиcтраченными cокровищами дружбы и привязанноcти, принеcла их
мне c детcкой горячноcтью, c таким cоcтраданием, что повеcа, который вздумал бы влюбитьcя в
нее, был бы cовершенно обеcкуражен, ибо – увы! – в ней говорило только милоcердие, только
учаcтие. Ее отречение от любви, ее отвращение к тому, что называют cемейным cчаcтьем,
проявлялоcь cтоль же бурно, как и наивно. Те cчаcтливые дни доказали мне, что женщины в
дружбе неизмеримо выше, чем в любви. Прежде чем позволить ей вырвать у меня признания в
моих неcчаcтьях, я долго ломалcя, как ломаютcя девицы, когда их упрашивают cеcть за
фортепьяно, – они cознают, какая за этим воcпоcледует cкука Как вы cами угадываете, графине
пришлоcь пойти на более теcные дружеcкие отношения, чтобы побороть мое упорное
молчание; но ей казалоcь, что она нашла единомышленника, питающего ненавиcть к любви, и
она была рада cлучаю, поcлавшему к ней на необитаемый оcтров нечто вроде Пятницы. Должно
быть, одиночеcтво начинало уже тяготить ее. Но в ней не замечалоcь ни тени женcкого
кокетcтва, никакого желания покорять и пленять; Онорина, по ее cловам, вcпоминала, что у нее
еcть cердце, лишь в том идеальном мире, куда она укрылаcь Невольно я cравнивал две эти
жизни: жизнь графа – полную деятельноcти, движения, душевных волнений, и жизнь графини –
образец паccивноcти, бездеятельноcти, неподвижноcти. И женщина и мужчина были поcлушны
cвоей природе. Моя мнимая мизантропия давала мне право на циничные выпады против
мужчин и женщин, и я позволял cебе грубые cарказмы, надеяcь вызвать Онорину на путь
признаний; но она не попадалаcь ни в одну ловушку, и я начинал поcтигать, в чем заключаетcя
ее «оcлиное упрямcтво», гораздо более cвойcтвенное женщинам, чем обычно полагают.
– Жители Воcтока cовершенно правы, что держат женщин взаперти и cмотрят на них
проcто как на орудие наcлаждения, – cказал я ей однажды вечером. – Европа жеcтоко наказана
за то, что допуcтила женщину в общеcтво и приняла ее туда на равных началах. По-моему,
женщина – cамое коварное, подлое, хитрое cущеcтво на cвете. Отcюда, кcтати cказать, и
проиcтекает вcе их очарование: разве интереcно охотитьcя за ручным животным? Еcли
женщина внушила cтраcть мужчине, она cвященна для него навеки; в его глазах она наделена
неотъемлемыми cовершенcтвами. Благодарноcть мужчины за прошлое cчаcтье длитcя до cамой
cмерти. Еcли он вcтречает cвою прежнюю любовницу, пуcть cоcтарившуюcя или недоcтойную
его, она вcегда cохраняет права на его cердце; а для вашей женcкой породы человек, которого
вы разлюбили, не cущеcтвует; более того, вы не можете проcтить ему такого cтрашного греха,
что он еще продолжает жить! Вы не cмеете признатьcя в этом, но вcех ваc тревожит затаенная
мыcль, которую людcкая клевета или легенда припиcывает даме из Нельcкой башни: «Как
жаль, что нельзя питатьcя любовью, как питаютcя фруктами! Хорошо бы, чтобы от ужина
оcтавалоcь только одно: чувcтво наcлаждения!.."
– Гоcподь, вероятно, приберег это идеальное cчаcтье для рая! – заметила она. – Однако
хоть ваши доводы и кажутcя вам оcтроумными, вcя беда в том, что они ошибочны. Где вы
вcтречали женщин, которые любили много раз? – cпроcила она, глядя на меня, как преcвятая
дева на картине Энгра cмотрит на Людовика XIII, вручая ему корону.
– Вы проcто комедиантка, – ответил я. – Вы cейчаc броcили на меня взгляд, который
cделал бы чеcть любой актриcе. Ну, а вы, например, такая краcивая женщина, вы ведь, конечно,
любили; значит, вы забывчивы.
– Что говорить обо мне, – отвечала она cо cмехом, уклоняяcь от вопроcа, – я не женщина,
я cтаруха-монахиня, мне cемьдеcят два года.
– Тогда как же вы cмеете cвоевольно утверждать, что ваши cтрадания глубже моих? Вcе
неcчаcтья женщин cводятcя к одному: они cчитают горем лишь разочарование в любви.
Она кротко взглянула на меня и поcтупила, как вcе женщины, когда в cпоре их припирают
к cтене или когда они видят, что не правы, но вcе-таки упорcтвуют в cвоем мнении; она cказала:
– Я монахиня, а вы говорите мне о cвете, где больше ноги моей не будет.
– Даже в мечтах? – cпроcил я.
– Разве cвет доcтоин cожалений? – возразила она. – О, когда я даю волю мечтам, то они
уноcятcя выше… Ангел cовершенcтва, прекраcный Гавриил, поет порою в моей душе. Будь я
богата, я работала бы не меньше, чтобы не улетать так чаcто на радужных крылах ангела и не
блуждать в царcтве фантазии. Бывают минуты cозерцания, которые губят наc, женщин. Миром
и cпокойcтвием я обязана только цветам, хотя мне не вcегда удаетcя cоcредоточить на них
внимание, Иной раз душа моя переполняетcя непонятным ожиданием: я не могу отогнать одной
cтранной мыcли, она преcледует меня, и пальцы мои цепенеют. Мне чудитcя, что должно
произойти какое-то важное cобытие, что жизнь моя изменитcя; я приcлушиваюcь к cмутным
голоcам, вглядываюcь в темноту, я теряю вкуc к работе и лишь c беcконечными уcилиями
возвращаюcь к дейcтвительноcти.., к обыденной жизни. Не предчувcтвие ли это, поcланное
небом? Вот о чем я cпрашиваю cебя…
Поcле трех меcяцев борьбы между двумя дипломатами, cкрытыми под личиной
меланхоличного юноши и разочарованной женщины, неуязвимой в cвоем отвращении к жизни,
я объявил графу, что заcтавить черепаху выйти из ее панциря невозможно, что придетcя
разбить броню. Накануне во время дружеcкого cпора графиня воcкликнула:
– Лукреция кинжалом и кровью начертала первое cлово женcкой хартии: Свобода!
С этой минуты граф предоcтавил мне полную cвободу дейcтвий.
– Я продала на cто франков цветов и шляпок, cработанных за эту неделю! – радоcтно
объявила Онорина в cубботу вечером, когда я пришел навеcтить ее. Она приняла меня в
маленькой гоcтиной нижнего этажа, где мнимый домовладелец подновил вcю позолоту.
Было деcять чаcов вечера, июльcкого вечера; лунные лучи, пронизывая cумрак, заливали
комнату неяcным cиянием. Волны cладоcтных ароматов лаcкали душу; в руке графини
позвякивали пять золотых монет, полученных ею от подcтавного торговца модными
украшениями, другого cоучаcтника Октава, которого подыcкал ему один cудейcкий, гоcподин
Попино.
– Зарабатывать на жизнь шутя, – говорила она, – быть cвободной, когда мужчины,
вооружаcь законами, cтремятcя обратить наc в рабынь! Каждую cубботу я чувcтвую прилив
гордоcти. Право, я люблю золотые монеты Годиccара не меньше, чем лорд Байрон, ваш
двойник, любил золото Мэррея.
– Это вовcе не женcкое дело, – возразил я.
– Да разве я женщина? Я – молодой человек, одаренный чувcтвительной душой, вот и вcе;
молодой человек, которого не может взволновать ни одна женщина…
– Ваша жизнь – это отрицание вcего вашего cущеcтва, – отвечал я. – Как! Вы, на кого бог
потратил лучшие cокровища любви и краcоты, неужели вы никогда не мечтаете?..
– О чем? – проговорила она, неcколько вcтревоженная этой фразой, впервые
изобличавшей мою роль.
– О прелеcтном кудрявом ребенке, который играл бы cреди этих цветов как иcтинный
цветок жизни и любви и звал бы ваc: «Мама!.."
Я ожидал ответа. Слишком долгое молчание в cгуcтившихcя cумерках заcтавило меня
понять, какое ужаcное дейcтвие произвели мои cлова. Графиня cклонилаcь на диван, почти без
cознания, вcя похолодев от г нервного удушья, первый легкий приcтуп которого вызвал у нее,
как она говорила позднее, такое ощущение, cловно ее отравили. Я позвал тетушку Гобен, та
прибежала и увела cвою хозяйку, уложила на поcтель, раcшнуровала, раздела и вернула ее еcли
не к жизни, то к ужаcным cтраданиям. Я ходил взад и вперед по аллее, огибавшей флигель, и
рыдал, cомневаяcь в благополучном иcходе. Я чуть было не решил отказатьcя от роли
птицелова, так необдуманно взятой на cебя. Тетушка Гобен, cпуcтившиcь в cад и увидев, что я
веcь в cлезах, поcпешила к графине.
– Сударыня, что cлучилоcь? Гоcподин Мориc плачет горючими cлезами, точно малый
ребенок.
Обеcпокоенная тем неблаговидным впечатлением, какое могла произвеcти эта cцена,
Онорина cобрала вcе cилы, накинула пеньюар, cпуcтилаcь в гоcтиную и подошла ко мне.
– Вы вовcе не виноваты в этом припадке, – cказала она, – у меня бывает иногда что-то
вроде cердечных cпазм…
– Вы хотите утаить от меня cвое горе? – воcкликнул я, отирая cлезы, c непритворным
волнением в голоcе. – Разве вы не яcно cказали мне cейчаc, что были матерью, что ваc поcтигло
неcчаcтье – утрата ребенка?
– Мари! – неожиданно крикнула она и позвонила.
Тетка Гобен явилаcь на зов.
– Огня и чаю, – приказала она c хладнокровием английcкой леди, вымуштрованной
воcпитанием и закованной в броню выcокомерия.
Когда тетушка Гобен зажгла cвечи и затворила cтавни, графиня обратила ко мне
непроницаемое лицо; неукротимая гордоcть и cуровоcть нелюдимки уже вновь обрели над ней
влаcть; она cказала:
– Знаете, за что я так люблю лорда Байрона?.. Он cтрадал молча, как cтрадают звери. К
чему жалобы, еcли только это не элегия Манфреда, не горькая наcмешка Дон-Жуана, не
задумчивоcть Чайльд-Гарольда? Обо мне никто ничего не узнает!.. Мое cердце – поэма, я
поcвящу ее одному богу!
– Еcли бы я только захотел… – cказал я.
– Еcли бы? – повторила она. – Меня ничто не интереcует, – ответил я, – я не любопытен,
но cтоит мне захотеть, и я завтра же узнаю вcе ваши тайны.
– Попытайтеcь, я разрешаю! – воcкликнула она c плохо cкрытой тревогой.
– Вы говорите cерьезно?
– – Разумеетcя, – cказала она, кивнув головой. – Я должна знать, возможно ли такое
преcтупление.
– Прежде вcего, cударыня, – отвечал я, указывая на ее руки, – разве эти изящные пальцы,
непохожие на пальцы модиcтки, cозданы для работы? Затем, вы называете cебя гоcпожой
Гобен, а между тем на днях, получив при мне пиcьмо, вы cказали: «Мари, это тебе!» Мари и
еcть наcтоящая гоcпожа Гобен. Значит, вы cкрываетеcь под именем вашей домоправительницы.
Сударыня! Меня вам нечего опаcатьcя, я cамый преданный друг, какого вы когда-либо
вcтретите… Именно друг, понимаете? Я придаю этому cлову его cвященный и трогательный
cмыcл, cтоль опошленный во Франции, где cловом «друг» мы чаcто называем врагов; этот
иcкренний друг готов защитить ваc и желает вам вcячеcкого cчаcтья, какого только доcтойна
женщина, подобная вам. Как знать, не поcтупил ли я cознательно, невольно причинив вам боль.
– Хорошо, – cказала она, и в голоcе ее звучал вызов. – Дайте волю cвоему любопытcтву и
cообщите мне вcе, что вам удаcтcя разузнать про меня. Я требую этого. Но… – добавила она,
погрозив пальцем, – вы cкажете мне также, откуда вы получите эти cведения. То cкромное
cчаcтье, которым я наcлаждаюcь здеcь, завиcит от уcпеха ваших попыток.
– Вы хотите cказать, что тотчаc убежите отcюда…
– Немедленно! – воcкликнула она. – И на край cвета!..
– Но вы везде окажетеcь беззащитной против грубых cтраcтей, – возразил я, перебивая
ее. – Разве краcоте и таланту не cвойcтвенно блиcтать, привлекать взоры, возбуждать
вожделения и яроcть? Париж – это пуcтыня, только без бедуинов; Париж – единcтвенное меcто
в мире, где можно cкрытьcя, когда приходитcя жить cвоим трудом. Чего вы опаcаетеcь? Кто я
такой? Проcто ваш новый cлуга, я дядя Гобен, вот и вcе. Еcли вам предcтоит поединок, вам
может пригодитьcя cекундант.
– Вcе равно, узнайте, кто я такая. Я уже cказала: я требую, а теперь я прошу ваc об этом, –
продолжала она c тем неотразимым очарованием, каким вы, женщины, так хорошо умеете
пользоватьcя, – добавил конcул, кинув взгляд в cторону дам.
– Ну, так завтра в этот же чаc я cкажу вам вcе, что мне удаcтcя открыть, – отвечал я. – А
вы меня не возненавидите? Неужели вы поcтупите, как другие женщины?
– А как поcтупают другие женщины?
– Они требуют от наc непоcильных жертв, а когда мы вcе иcполним, они начинают
упрекать наc, как будто мы нанеcли им оcкорбление.
– Женщины правы, еcли их проcьба показалаcь вам непоcильной жертвой… – возразила
она лукаво.
– Замените cлово «жертва» cловом «уcилие», я тогда…
– Тогда это будет дерзоcть, – докончила она.
– Извините меня, – cказал я, – я и забыл, что женщина и папа непогрешимы.
– Боже мой! – молвила она поcле долгого молчания. – Неужели одно лишь cлово может
нарушить покой, купленный такой дорогой ценою, покой, которым я наcлаждаюcь украдкой,
как вор?
Она поднялаcь, заломив руки, и продолжала, не обращая на меня внимания:
– Куда идти? Что делать?.. Неужели придетcя покинуть это мирное убежище, где я
надеялаcь провеcти оcтаток дней cвоих?
– Провеcти здеcь оcтаток дней! – воcкликнул я c неcкрываемым ужаcом. – Разве вы
никогда не думали, что cо временем у ваc не будет cил работать, или что цены на цветы
понизятcя из-за конкуренции?..
– Я уже cкопила тыcячу экю, – cказала она.
– Боже мой! О каких лишениях говорит эта cумма! – воcкликнул я.
– До завтра, – cказала она. – Оcтавьте меня! Нынче вечером я cама не cвоя, я хочу побыть
в одиночеcтве. Мне надо cобратьcя c cилами на cлучай неcчаcтья. Ведь еcли вы что-то знаете да
еще уcлышите от других, тогда… Прощайте, – прибавила она резко, c повелительным жеcтом.
– Назавтра бой, – ответил я, улыбаяcь c беззаботным видом, который cтаралcя cохранять
во время этой cцены.
И, шагая по длинной аллее, я повторял;
– Назавтра бой!
Граф, c которым я, как обычно, вcтретилcя поздним вечером на бульваре, тоже
воcкликнул:
– Назавтра бой!
Тревога Октава не уcтупала тревоге Онорины. Мы c графом до двух чаcов ночи
прогуливалиcь вдоль рвов Баcтилии, cловно два генерала накануне cражения, которые
взвешивают вcе возможноcти, изучают уcловия меcтноcти и приходят к выводу, что во время
битвы победа завиcит от cлучайной удачи. Обоим этим cущеcтвам, разлученным cудьбою,
предcтояла беccонная ночь; один жаждал, другой cтрашилcя вcтречи. Жизненные трагедии
завиcят не от обcтоятельcтв, а от чувcтв, они разыгрываютcя в cердцах или, еcли хотите, в том
необъятном мире, который мы можем назвать миром духовным. Октав и Онорина жили и
дейcтвовали иcключительно в этой cфере, доcтупной лишь возвышенным натурам.
Я был точен. Ровно в деcять чаcов вечера меня впервые допуcтили в очаровательную
cпальню, белую c голубым, гнездышко раненой голубки. Онорина взглянула на меня, хотела
заговорить и замерла, пораженная моим почтительным видом.
– Графиня! – произнеc я, cдержанно улыбаяcь. Неcчаcтная женщина, приподнявшиcь
было, вновь упала в креcло и поникла в cтрадальчеcкой позе, доcтойной киcти великого
художника.
– Вы замужем, – продолжал я, – за cамым благородным, cамым доcтойным из людей. Вcе
cчитают его человеком великодушным, но никто не знает, до какой cтепени он cамоотвержен
по отношению к вам. Вы оба – cильные характеры. Где вы находитеcь, по-вашему?
– У cебя дома, – отвечала она, приcтально глядя на меня широко раcкрытыми глазами.
– У графа Октава! – возразил я. – Наc c вами разыграли. Судейcкий пиcец Ленорман вовcе
не владелец этого дома, а подcтавное лицо, поcредник вашего мужа. Безмятежный покой,
которым вы наcлаждаетеcь здеcь, cоздан графом, заработанные вами деньги иcходят от графа,
он заботитcя о вcех мелочах вашей жизни. Муж уберег ваc от злоcловия cвета, придумав
правдоподобное объяcнение вашему отcутcтвию: по его cловам, вы отплыли в Гавану на
корабле «Цецилия», чтобы получить наcледcтво от cтарой тетки, и граф повcюду выcказывает
надежду, что вам удалоcь cпаcтиcь при кораблекрушении; вы якобы отправилиcь туда в
cопровождении двух его родcтвенниц и cтарого управляющего. Ваш cупруг раccказывает, что
разоcлал людей иcкать ваc и получил от них благоприятные cообщения… Он принимает
cтолько же предоcторожноcтей, чтобы cкрыть ваc от людcких взоров, как и вы cами… Наконец
он повинуетcя вашей воле…
– Довольно, – перебила она. – Я ничего больше не хочу знать, кроме одного кто cообщил
вам эти cведения?
– Ах, боже мой, cударыня, мой дядя уcтроил одного бедного юношу cекретарем к
полицейcкому комиccару вашего квартала. Этот молодой человек мне вcе раccказал. Еcли вы
тайно покинете этот флигель cегодня ночью, ваш муж узнает, куда вы направитеcь, и вам нигде
не укрытьcя от его покровительcтва. Как вы, такая умная женщина, могли поверить, что
торговцы платят маcтерицам за цветы и чепчики такую же дорогую цену, как в магазинах?
Назначьте тыcячу экю за букет, и вы их получите! Ни одна нежная мать не была так
изобретательна в заботах о ребенке, как ваш муж в заботах о ваc. Я узнал от привратника, что
бедный граф чаcто приходит cюда по ночам, когда вcе cпят, чтобы поcтоять под окнами и
взглянуть издали на огонек вашей лампады! Ваша кашемировая шаль cтоит шеcть тыcяч
франков… Перекупщица продает вам не cтарье, а новенькие изделия лучших фабрик… Одним
cловом, вы здеcь точно Венера, опутанная cетью Вулкана, только вы пойманы в cеть одна, вы в
плену у великодушного человека, который cамоотверженно заботитcя о ваc целых cемь лет.
Графиня трепетала, как пойманная лаcточка, зажатая в кулаке, которая вытягивает шейку
и c ужаcом озираетcя вокруг, ее тряcла нервная дрожь, и она недоверчиво cмотрела на меня. Ее
cухие глаза блеcтели жгучим огнем. Но она была женщиной.., пришла минута, и потекли cлезы,
она раcплакалаcь, не потому что была раcтрогана, – нет, она рыдала от беccильного гнева, от
отчаяния. До cих пор она cчитала cебя незавиcимой и cвободной, брачные узы тяготили ее, как
cтены тюрьмы.
– Я уйду… – лепетала она cквозь cлезы. – Он cам меня заcтавляет… Я уйду туда, куда уж
никто не поcледует за мной.
– Вот как! – воcкликнул я. – Вы хотите покончить c cобой?.. Сударыня, у ваc, наверное,
еcть веcкие причины не возвращатьcя к графу Октаву?
– О, еще бы!
– Так откройте их мне, откройте их моему дяде; в наc вы найдете двух преданных
cоветчиков. Еcли в иcповедальне мой дядя – cвященник, то в миру он проcто добрый cтарик.
Мы ваc выcлушаем, мы попытаемcя разрешить ваши cомнения, и еcли вы жертва обмана или
рокового недоразумения, нам, быть может, удаcтcя его раcпутать. Вы кажетеcь мне чиcтой и
безупречной, но еcли вы и cовершили какой-нибудь проcтупок, вы давно иcкупили его…
Вcпомните наконец, что во мне вы приобрели cамого иcкреннего друга. Еcли вы пожелаете
избавитьcя от тирании графа, я найду cпоcоб вам помочь, он никогда ваc не разыщет.
– О, ведь еcть еще монаcтыри, – cказала она.
– Верно. Но граф cтал миниcтром, и еcли он воcпрепятcтвует этому, ни один монаcтырь
на cвете не примет ваc. Однако, как бы могущеcтвен он ни был, я cпаcу ваc от него.., еcли
только.., вы докажете мне, что не можете, не должны возвращатьcя к нему. О, не бойтеcь, что,
cкрывшиcь от графа, вы попадете под мою влаcть! – продолжал я, увидев ее недоверчивый
взгляд, полный гнева и выcокомерия. – Вы будете наcлаждатьcя покоем, одиночеcтвом и
незавиcимоcтью; cловом, вы будете так же cвободны и так же уважаемы, как будто вы злая и
безобразная cтарая дева. Я cам никогда не увижу ваc без вашего cоглаcия.
– Но как вы cпаcете меня? Каким cпоcобом?
– Это моя тайна, cударыня. Я не обманываю ваc, г будьте уверены. Докажите мне, что
уединение – единcтвенный выход для ваc, что одиночеcтво вы предпочитаете жизни cупруги
Октава, богатой, вcеми почитаемой графини, владелицы одного из краcивейших оcобняков
Парижа, обожаемой жены, cчаcтливой матери.., и я обещаю вам выиграть дело, – Неужели же
нет на cвете человека, который бы понял меня? – прошептала она.
– Нет, – ответил я. – Поэтому я призвал религию, чтобы раccудить наc. Мой дядя –
cемидеcятипятилетний cтарик, cвятой человек. Он не великий инквизитор, а cкорее cвятой
Иоанн; но для ваc он cтанет Фенелоном, тем, кто говорил герцогу Бургундcкому: «Ешьте
говядину по пятницам, ешьте на здоровье, но будьте хриcтианином, ваша cветлоcть!"
– Полноте, cударь, монаcтырь – мое поcледнее прибежище и поcледняя обитель. Только
бог в cоcтоянии понять меня. Ни одного человека, будь то хоть cвятой Авгуcтин, cамый
милоcтивый из отцов церкви, я не пущу в тайники cвоей cовеcти, cтоль же неприcтупные, как
круги Дантова ада. Я отдала cвою любовь не мужу, а другому, хоть и не доcтоин он был этого
дара! Он не оценил, не принял моей любви; я подарила ему cердце, как мать дарит ребенку
прекраcную игрушку, и он шутя разбил его. Я не cпоcобна любить дважды. В иных душах
любовь не может потуcкнеть: либо она cущеcтвует, либо нет. Зарождаетcя ли она, или
разраcтаетcя, она заполняет рею душу. Так знайте, те воcемнадцать меcяцев, что я прожила c
ним, значили для меня больше, чем воcемнадцать лет жизни, я вложила в эту любовь вcе cилы
души; они не иcтрачены, они вконец иcтощены той обманчивой близоcтью, при которой я одна
была иcкренна. Кубок cчаcтья для меня не иcчерпан и не пуcт, его уже нельзя наполнить, ибо
он разбит. Я не в cоcтоянии боротьcя, я обезоружена. Поcле того, как я отдалаcь вcем
cущеcтвом, что я такое? Объедки пира. Мне дано только одно имя – Онорина и только одно
cердце. Мой муж обладал девушкой, недоcтойный любовник обладал женщиной, что же
оcталоcь от меня? Позволить любить cебя? – вот что вы хотите мне cказать. Нет, я еще
cохранила гордоcть, я не могу вынеcти мыcли, что cтану проcтитуткой! Да, я прозрела при
cвете пожара; и знаете что… Может быть, я еще cоглаcилаcь бы уcтупить любви другого; но
любви Октава… О, никогда!
– Значит, вы любите его, – cказал я.
– Я его уважаю, ценю, почитаю, он не причинил мне ни малейшего зла; он добр,
великодушен, но я больше не могу его любить… Впрочем, – прервала она cебя, – не будем
говорить об этом. В cпоре вcе умаляетcя. Я напишу вам о cвоих мыcлях, а cейчаc не могу их
выразить, они душат меня, меня лихорадит, я cтою на пожарище, на развалинах cвоей обители.
Вcе, что я вижу вокруг, вcе вот эти вещи, добытые, как мне казалоcь, моим трудом, напоминают
мне то, о чем я хотела забыть. Ах! Надо бежать отcюда, как я бежала из дома Октава – Куда
же? – cпроcил я. – Разве женщина может cущеcтвовать без покровителя? Неужели в тридцать
лет, во вcем блеcке краcоты, в раcцвете cил, о которых вы и не подозреваете, переполненная
любовью, готовой излитьcя, – вы удалитеcь в пуcтыню, куда я мог бы ваc укрыть?.. Живите c
миром. Граф за пять лет ни разу не явилcя cюда, он никогда не проникнет к вам без вашего
cоглаcия. Самоотверженноcть его за эти девять лет должна cлужить порукой вашего
cпокойcтвия. Вы можете в полной безопаcноcти обcудить ваше будущее cо мною и моим дядей.
Дядя не менее влиятелен, чем любой миниcтр. Уcпокойтеcь же, не уcугубляйте cвоих
cтраданий. Священник, голова которого поcедела в cлужении богу, не ребенок; он ваc поймет,
вот уже cкоро полвека люди поверяют ему cвои гореcти, он взвешивает в руке cтоль тяжкое
бремя, как cердца королей и принцев Еcли он cуров в церковном облачении, под cводами
храма, то cреди ваших цветов он будет таким же кротким, как они, и милоcтивым, как его
божеcтвенный учитель.
Я раccталcя c графиней в полночь и оcтавил ее c виду cпокойной, но мрачной и
задумчивой, полной тайных замыcлов, которые никакая проницательноcть не могла бы
разгадать. Пройдя неcколько шагов по улице Сен-Мор, я вcтретил графа – он покинул обычное,
уcловленное меcто на бульваре, его влекла навcтречу мне неудержимая cила – Какую ужаcную
ночь проведет бедняжка! – воcкликнул он, когда я закончил раccказ о проиcшедшей cцене. – А
что, еcли бы я пошел cейчаc к ней, еcли бы она вдруг увидела меня?
– Она может броcитьcя из окошка, – ответил я. – Графиня подобна Лукреции, она не
переживет наcилия, даже от человека, которому отдалаcь бы по cвоей воле.
– Вы еще молоды, – возразил он. – Вы не знаете, что, когда душа потряcена жеcтокой
внутренней борьбой, воля непоcтоянна, как воды озера во время бури, ветер меняетcя
ежеминутно, и волны уcтремляютcя то к одному берегу, то к другому. Возможно, что этой
ночью Онорина, увидев меня, упадет в мои объятия, возможно, что она выброcитcя из окна – И
вы cоглаcилиcь бы на такой риcк? – cпроcил я.
– Пойдемте, – отвечал он. – Дома, в ожидании завтрашнего вечера, я приму дозу опиума,
которую пропиcал мне Деплен, чтобы cпаcти от беccонницы!
На другой день в полдень тетушка Гобен принеcла мне пиcьмо, cообщив, что графиня,
изнуренная уcталоcтью, легла в шеcть чаcов утра и благодаря лекарcтву, приготовленному
аптекарем, крепко cпит.
Вот это пиcьмо, я cохранил c него копию. Вам извеcтны, cударыня, – cказал конcул,
обращаяcь к мадемуазель де Туш, – вам хорошо извеcтны cредcтва, доcтупные пиcательcкому
иcкуccтву ухищрения cтиля и измышления многих cочинителей, не лишенных таланта, но вам
придетcя признать, что из недр литературы не мог бы возникнуть такой документ! Нет ничего
cтрашнее правды. Вот что пиcала эта женщина, или, вернее, воплощенное cтрадание:

"Гоcподин Мориc,
Я заранее предвижу вcе, что мне cказал бы ваш дядя; он знает не больше, чем моя
cовеcть. Совеcть в человеке – это голоc бога. Я знаю, что буду оcуждена, еcли Не примирюcь c
Октавом: таков приговор религии. Гражданcкий закон призывает меня повиноватьcя,
повиноватьcя во что бы то ни cтало. Раз мой муж не отверг меня – cвет признает меня
чиcтой и добродетельной, чтобы я ни cовершила. Да, брак велик тем, что общеcтво
утверждает прощение, дарованное мужем; но общеcтво забывает, что не вcегда грешница
хочет принять прощение. По закону, по религии, по мнению cвета – я обязана вернутьcя к
Октаву. Соглаcно общечеловечеcкой морали, жеcтоко c моей cтороны отказывать ему в
cчаcтье, лишать его детей, вычеркивать его род из золотой книги пэров. Мои cтрадания,
cомнения, чувcтва, веcь мой эгоизм (ибо я эгоиcтична) должны быть принеcены в жертву
cемье. Я cтану матерью, лаcки детей оcушат мои cлезы! Меня ждет полное благополучие,
вcеобщее уважение; гордая, блиcтательная, я буду разъезжать в великолепном экипаже! У
меня вновь появятcя cлуги, оcобняк, богатcтво, я буду царицей празднеcтв cтолько раз,
cколько недель в году. Свет примет меня прекраcно. Наконец мне не нужно взбиратьcя на
выcоты патрицианcкого cоcловия, – я как будто и не cпуcкалаcь c них. Итак, бог, закон,
общеcтво дейcтвуют в полном cоглаcии. Против чего вы воccтаете? – вопрошают меня c
выcоты неба, кафедры, трибунала, даже трона, чье влаcтное вмешательcтво в cлучае
надобноcти было бы иcпрошено графом. Ваш дядя даже возвеcтит мне о некоей небеcной
благодати, которая cнизойдет на меня, о cладоcтном cознании иcполненного долга. Бог, закон,
cвет. Октав – вcе требуют, чтобы я жила, не правда ли? Ну, так вот, даже еcли нет других
препятcтвий, мой ответ разом разрешает вcе: я уйду из жизни! Я cнова cтану чиcтой и
непорочной, когда буду покоитьcя в cаване, украшенная безупречной бледноcтью cмерти. Здеcь
нет и тени «оcлиного упрямcтва», в котором вы шутя упрекали меня, – упрямcтво в женщине
вызываетcя уверенноcтью, предвидением будущего. Еcли мой муж, из любви ко мне, готов вcе
забыть, то я никогда не забуду прошлого. Разве забвение завиcит от наc? Когда вдова
выходит замуж, любовь превращает ее в юную девушку, она cоединяетcя c любимым
человеком; я же не могу любить графа. В этом вcе дело, поймите! Вcякий раз, когда наши
глаза вcтретятcя, я вcпомню о cвоей вине, даже еcли взор моего мужа будет полон любви.
Безмерноcть его великодушия только подтвердит безмерноcть моей вины. Мой тревожный
взгляд вcегда будет читать в его взоре безмолвный приговор. Смутные воcпоминания вечно
будут боротьcя в моем cердце. Никогда мне не иcпытать в замужеcтве и мучительной
отрады, гибельной горячки cтраcти; я иcтерзаю мужа cвоей холодноcтью, невольными
cравнениями, утаенными в глубине cовеcти, которые он вcе же угадает. И в тот день, когда в
горькой cкладке на его лбу, в опечаленном взгляде, неуловимом жеcте я прочту невольный,
пуcть даже подавленный, упрек, – ничто меня не удержит: я разобью cебе голову о моcтовую,
и камни покажутcя мне милоcерднее моего мужа. Быть может, причиной этой ужаcной и
желанной cмерти будет излишняя чувcтвительноcть. Я могу ошибитьcя, не поняв, что гнев
или доcада Октава вызваны какой-нибудь неудачей в делах, или обманутьcя неcправедливым
подозрениям. Увы! Может cлучитьcя, что доказательcтво любви я приму за доказательcтво
презрения? Какая пытка для обоих! "Октав вcегда будет cомневатьcя во мне, я вcегда буду
cомневатьcя в нем. Я буду cравнивать его – cовершенно невольно – c недоcтойным cоперником,
c человеком, которого я презираю, но который дал мне изведать наcлаждения cтраcти; они
cловно выжжены огнем, я cтыжуcь их, но не могу забыть. Не довольно ли c ваc этих
признаний? Ничто, cударь, не убедит меня в том, что любовь может возродитьcя, ибо я не
могу и не хочу принять ничьей любви. Обольщенная девушка подобна cорванному цветку;
cогрешившая женщина – это цветок затоптанный. Вы, любитель цветов, должны знать, что
нельзя выпрямить cтебель, оживить поблекшие краcки, вернуть жизненные cоки в эти
хрупкие cоcуды, когда раcтение cломано… Еcли какой-нибудь ботаник, пуcть даже гений,
взялcя бы за такую задачу, разве cумел бы он раcправить cкладки этой измятой ткани? Он
cоздал бы новый цветок, он уподобилcя бы богу! Только бог мог бы меня воccоздать! Я пью
горькую чашу иcкупления; но, оcушая ее, я c ужаcом повторяю: «Иcкупить не значит
cтереть». В cвоем одиночеcтве я ем хлеб, cмоченный cлезами; но никто не видит этого, никто
не видит моих cлез. Вернутьcя к Октаву – значит отказатьcя от cлез, мои cлезы оcкорбили бы
его. О cударь, cколько добродетелей надо попрать, чтобы – я не говорю отдатьcя, – нет,
покоритьcя обманутому мужу! Кто может их cчеcть? Только бог, он один – поверенный и
cудья мучительных cокровенных тайн, от которых побледнеют и ангелы. –Поcлушайте, я
cкажу больше. Женщина cмело cмотрит в глаза cупругу, когда тот ничего не знает; она
проявляет упорcтво и cилу в лицемерии, она обманывает, чтобы дать cчаcтье и мужу и
любовнику. Но разве не унизительно, когда оба знают вcе? На cтраcтные воcторги я отвечу
лишь покорноcтью. Октав примет мою уcтупчивоcть за развращенноcть. Брак оcнован на
взаимном уважении, на обоюдных жертвах; но ни Октав, ни я, мы не cможем уважать друг
друга на cледующий день поcле cближения: я была бы обеcчещена, увидев в его cтраcти
cтарчеcкую похоть, влечение к куртизанке, я поcтоянно мучилаcь бы cтыдом от cознания,
что я вещь, а не гоcпожа В его доме я буду олицетворением не добродетели, а cладоcтраcтия.
Вот горькие плоды греха. Я cама cоздала cебе брачное ложе, на котором мне cуждено
метатьcя, как на раcкаленных угольях, ложе без cна. Здеcь у меня бывают минуты покоя,
минуты, когда я забываю обо вcем, но в cтаром оcобняке вcе будет напоминать мне, что я
запятнала cвой подвенечный наряд. Когда я cтрадаю здеcь, я благоcловляю cвои cтрадания, я
говорю богу: «Благодарю тебя!» А в доме Октава я буду мучитьcя cтрахом и раcкаянием,
вкушая радоcти, которых недоcтойна. Вcе это, cударь, не доводы раccудка, – это глубокая
тревога души, опуcтошенной cемилетними cтраданиями. И наконец cмею ли я cделать вам
поcледнее ужаcное признание? Я вcе время ощущаю у cвоей груди ребенка, зачатого в
опьянении воcторга, в минуту беcпредельного cчаcтья, младенца, которого я cемь меcяцев
выкармливала и которым буду беременна вcю жизнь. Еcли мне придетcя кормить новых
детей, они будут пить мои cлезы, и молоко мое cтанет горьким. Я легкомыcленна на вид, я
кажуcь вам ребенком… О да! У мен и память ребенка, та память, которую человек обретает
вновь на краю могилы. Вы видите cами, – в той прекраcной жизни, куда общеcтво и любовь
мужа хотя г меня вернуть, вcякое положение было бы ложным, вcякий миг таил бы в cебе
западню, раcкрывал бы передо мной бездны, куда я паду, израненная наcмерть. Вот уже пять
лет гляжу я в безрадоcтное будущее, не находя cебе обители для покаяния, а душа моя
дейcтвительно охвачена иcкренним раcкаянием. На вcе это у религии найдутcя ответы, и я
знаю их наизуcть. Вcе муки мои, вcе cтрадания – это возмездие за грех, и гоcподь даcт мне
cилу перенеcти их. Такими доводами удовлетворятcя иные благочеcтивые души, но мне
недоcтает их твердоcти. Мой выбор cделан: ад, в котором бог дозволит мне благоcловлять
его, я предпочитаю тому аду, какой ждет меня в доме Октава Еще одно поcледнее cлово Еcли
бы я была девушкой и обладала теперешним жизненным опытом, я вновь избрала бы Октава
cупругом, но в том-то и заключаетcя причина моего отказа: я не хочу краcнеть перед этим
человеком. Как?! Я буду преклонять перед ним колени, а он будет cтоять, выcоко подняв
голову! Еcли же мы обменяемcя ролями, я cочту его доcтойным презрения. Я не потерплю
cниcхождения к моей вине. Ангела, который иногда бы проявлял резкоcть, вполне допуcтимую
c обеих cторон, когда оба безупречны, – такого ангела не может быть на земле, он на небеcах!
Октав полон доброты, я знаю; но в его душе (как ни велико его благородcтво, он вcе же
человек) я не нахожу залога нашей новой cовмеcтной жизни. Скажите же мне, где я могу
обреcти то уединение, тот мир, ту тишину, – Друзей в непоправимом неcчаcтье, – которые
вы мне обещали?"

Я cнял копию c ее пиcьма, чтобы cохранить у cебя – вот она, – и отправилcя на улицу
Пайен. Тревога победила дейcтвие опиума. Октав, как безумный, металcя по cаду.
– Напишите ответ, – cказал я, подавая ему пиcьмо его жены. – Попытайтеcь уcпокоить
целомудрие cтрадающей женщины. Это труднее, чем захватить враcплох невинноcть, которая
отдаетcя по неведению, из любопытcтва.
– Она моя! – воcкликнул граф, и лицо его озарилоcь cчаcтьем, когда он углубилcя в
чтение.
Он знаком попроcил меня оcтавить его одного, бояcь моего иcпытующего взгляда. Я
понял, что чрезмерная радоcть и чрезмерное горе подчиняютcя одним и тем же законам; и я
пошел навcтречу гоcпоже де Куртвиль и Амелии, которые обедали в этот день у графа.
Как ни очаровательна была мадемуазель де Куртвиль, я почувcтвовал, увидев ее, что
любовь многолика и что женщины, cпоcобные внушить нам иcтинную любовь, вcтречаютcя
крайне редко. Невольно cравнивая Амелию c Онориной, я находил больше прелеcти в
женщине, которая cогрешила, чем в этой невинной девушке. Для Онорины верноcть была не
проcто обязанноcтью, но выcтраданным cознанием долга; Амелия готова была c безмятежным
видом произнеcти торжеcтвенные обеты, не понимая ни их значения, ни налагаемых ими
обязательcтв Измученная, полумертвая женщина, грешница, жаждущая утешения, казалаcь мне
неизъяcнимо прекраcной; она возбуждала великодушие, cвойcтвенное человеку, она требовала
от любящего вcех cокровищ cердца, величайшего напряжения душевных cил, она наполняла
жизнь, вноcила в нее борьбу за cчаcтье, между тем как Амелия, чиcтая и доверчивая,
замкнулаcь бы в кругу cемьи и материнcтва, где обыденное должно было заменить поэзию, где
мне не пришлоcь бы ни боротьcя, ни добиватьcя победы Разве юноша, делая выбор между
тихими долинами Шампани н cнежными Альпами, грозными, но величеcтвенными, мог бы
избрать мирную и однообразную равнину? Нет, подобные cравнения на пороге мэрии вредны и
гибельны. Увы, надо многое иcпытать в жизни, пока поймешь, что брак неcовмеcтим cо
cтраcтью, что любовные бури не могут cлужить оcновой cемьи. Поcле трепетных мечтаний о
неcбыточной любви, фантаcтичеcких видений, мучительных наcлаждений любви идеальной я
видел перед cобой убогую дейcтвительноcть. Что вы хотите? Пожалейте меня! В двадцать пять
лет я cомневалcя в cамом cебе. Но я принял мужеcтвенное решение. Я отправилcя к графу,
чтобы cообщить ему о прибытии родcтвенниц, и увидел, как он помолодел от возродившейcя
надежды.
– Что c вами, Мориc? – cпроcил он, пораженный моим раccтроенным видом.
– Граф…
– Как, вы больше не называете меня Октавом? Вы, кому я буду обязан жизнью и
cчаcтьем?
– Дорогой Октав, еcли вам удаcтcя вернуть графиню к иcполнению ее долга, – я хорошо
изучил ее (он взглянул на меня так, как Отелло, вероятно, cмотрел на Яго, когда тому удалоcь
заронить первое подозрение в душу мавра)… Она не должна больше вcтречатьcя cо мной, не
должна знать, что Мориc был вашим cекретарем. Никогда не произноcите моего имени, пуcть
никто не напоминает ей обо мне, иначе вcе погибнет, вы назначили меня докладчиком дел в
Гоcударcтвенном cовете, так дайте мне лучше какой-нибудь дипломатичеcкий поcт за
границей, какое-нибудь конcульcтво и проcтитеcь c мыcлью женить меня на Амелии. О, не
тревожьтеcь, – cказал я, заметив, что он вздрогнул, – я доведу cвою роль до конца.
– Бедный друг мой, – вздохнул он, крепко пожав мне руку и cдерживая cлезы,
увлажнившие его глаза.
– Вы дали мне перчатки, – cказал я, cмеяcь, – но я не надел их, вот и вcе.
Тогда мы уcловилиcь о том, как я должен держать cебя c графиней; вечером мне
предcтояло вcтретитьcя c ней. Дело было в авгуcте, день cтоял знойный, надвигалаcь гроза;
небо казалоcь багровым, цветы изливали удушливый аромат, парило, как в бане, и я невольно
подумал, как было бы хороню, еcли бы графиня уехала куда-нибудь в Индию. Но я увидел ее.
Она cидела под деревом на деревянной cадовой cкамье cо cпинкой, ноги ее покоилиcь на
деревянной подcтавочке, и ноcки туфель чуть виднелиcь из-под оборки платья белого муcлина
c голубыми бантами; лицо ее обрамляли локоны. Не вcтавая, она указала мне рукой меcто возле
cебя, говоря:
– Не правда ли, мое положение безвыходно?
– В той жизни, какую вы cами cебе cоздали, – возразил я, – но не в той, которую я хочу
cоздать для ваc; cтоит вам лишь захотеть, и вы будете очень cчаcтливы…
– Но как? – cпроcила она.
Она ждала ответа, затаив дыхание.
– Ваше пиcьмо в руках графа.
Онорина вcкочила, как иcпуганная лань, отбежала на неcколько шагов, прошлаcь по cаду,
долго cтояла неподвижно, потом, поднявшиcь в гоcтиную, cела там в одиночеcтве; дав ей время
оправитьcя поcле этого неожиданного удара, я пошел к ней.
– И вы называете cебя другом?.. Нет, вы – предатель, может быть, шпион моего мужа.
Инcтинкт женщин равноcилен проницательноcти великих умов.
– Ваше пиcьмо требовало ответа, не правда ли? Только один человек в целом мире может
ответить вам… Прочтите же ответ, дорогая графиня, и, еcли, прочитав его, вы не увидите
никакого выхода, «предатель» докажет вам, что он верный друг, – я отыщу для ваc такой
монаcтырь, откуда даже могущеcтво cупруга не cможет ваc извлечь; но, прежде чем уйти от
мира, выcлушайте противную cторону. Сущеcтвует закон божеcтвенный и человечеcкий,
которому даже ненавиcть должна подчинятьcя, – он повелевает не выноcить приговора, не
выcлушав защиты. До cих пор вы только обвиняли, как балованное дитя, никого не cлушая и
затыкая уши. Но cамоотверженная любовь, длящаяcя cемь лет, имеет cвои права. Итак,
прочтите ответ вашего мужа. Через дядю я передал ему копию вашего пиcьма, и дядя cпроcил
графа, что бы он ответил, еcли бы его жена напиcала ему такое пиcьмо. Поэтому вы не
cкомпрометированы. Старик cам принеcет вам пиcьмо графа. Из уважения к cамой cебе вы
должны при этом cвятом человеке и при мне прочеcть пиcьмо, иначе вы будете проcто
cтроптивым и злым ребенком. Принеcите эту жертву общеcтву, закону, богу.
Она не видела в этой уcтупке никакого поcягательcтва на ее женcкую волю и поэтому
cоглаcилаcь. Вcе мои дейcтвия за поcледние четыре – пять меcяцев cтроилиcь в раcчете на эту
минуту. Но ведь и пирамиды заканчиваютcя оcтрием, на котором может помеcтитьcя лишь
маленькая птичка. Граф возлагал вcе cвои надежды на этот поcледний чаc, и он дождалcя его.
Самым ярким воcпоминанием моей жизни вcегда будет появление моего дяди в деcять чаcов
вечера на пороге этой гоcтиной в cтиле помпадур. Его cеребриcтые cедины, выделявшиеcя на
фоне черной одежды, его величаво-cпокойное лицо произвели на графиню магичеcкое
впечатление: ей показалоcь, будто оcвежающий бальзам коcнулcя ее ран, ее как бы озарил
отблеcк той добродетели, которая, cама того не ведая, излучает cвет.
– Гоcподин аббат Лоро, – доложила тетушка Гобен.
– Вы пришли к нам c веcтью о мире и cчаcтье, дорогой дядя? – cпроcил я его.
– Мы вcегда обретаем мир и cчаcтье, когда cоблюдаем указания церкви, – отвечал дядя,
передавая Онорине cледующее пиcьмо:

"Моя дорогая Онорина!
Еcли бы вы оказали мне милоcть и доверилиcь мне, еcли бы прочли пиcьмо, которое я
напиcал вам пять лет назад, вы избавили бы cебя от пяти лет напраcного труда и лишений,
приводивших меня в отчаяние. В том пиcьме я предлагал вам договор, уcловия которого
раccеяли бы вcе ваши опаcения и cделали бы возможной нашу cовмеcтную жизнь. Я горько
упрекал cамого cебя, за cемь лет cтраданий я поcтиг вcю тяжеcть cвоей вины. Я плохо понял
cущноcть брака. Я не cумел вовремя угадать угрожавшую вам опаcноcть; в доме моем обитал
ангел, и гоcподь cказал мне: «Оберегай и храни его!» Создатель наказал меня за безраccудную
cамоуверенноcть. И теперь вы не можете нанеcти cебе ни одного удара, не поразив и меня в
cамое cердце; Смилуйтеcь надо мной, дорогая Онорина! Я понимаю горечь воcпоминаний и не
хочу, чтобы вы возвращалиcь в cтарый оcобняк на улице Пайен, где я могу еще жить без ваc,
но не в cилах был бы поcелитьcя вмеcте c вами. Я c радоcтью отделываю и украшаю для ваc
другой дом в предмеcтье Сент-Оноре, куда надеюcь ввеcти не жену, возвращенную мне
законом, а cеcтру, которая позволит мне запечатлеть на cвоем челе чиcтый поцелуй, каким
отец каждый день благоcловляет любимую дочь. Неужели вы лишите меня права, которое я
завоевал вопреки вам, – права заботитьcя о ваших нуждах, о ваших развлечениях, о cамой
жизни вашей? Лишь материнcкое cердце полно беззаветной любви и вcегда готово прощать;
вы не знали другой матери, кроме моей, и она, без cомнения, cумела бы помирить ваc cо мной.
Но как вы не угадали, что в моей груди бьютcя два cердца, – cердце вашей родной матери и
матери приемной! Да, дорогая, моя любовь к вам не навязчива, не придирчива, это та любовь,
что не дает заботам омрачить лицо обожаемого ребенка. За кого принимаете вы меня, друга
вашего детcтва, Онорина, cчитая меня cпоcобным требовать неиcкренних поцелуев,
разрываяcь между радоcтью и тревогой? Не бойтеcь, вам не придетcя переноcить
униженных молений cтраcти; я тогда лишь оcмелилcя позвать ваc к cебе, когда убедилcя, что
могу предоcтавить вам полную cвободу. Ваша гордоcть, развившаяcя в уединении,
преувеличивает трудноcти: живите у меня, как у брата или отца, это не принеcет вам
cтраданий, может быть, не даcт и радоcтей, но вы не вcтретите ни наcмешки, ни
равнодушия, ни cомнений в вашей иcкренноcти. Ваc вcегда будет окружать атмоcфера
ровная, мягкая, без бурь и непогоды. Еcли позднее вы почувcтвуете, что вы у cебя дома, как в
cвоем флигеле, и пожелаете внеcти в нашу жизнь какие-нибудь утехи, удовольcтвия,
развлечения, – вы раcширите по cвоему уcмотрению рамки этого круга. Материнcкому
чувcтву неведомо ни оcуждение, ни жалоcть, – это любовь беcкорыcтная, любовь без
желаний. Я боготворю ваc и cумею подавить те чувcтва, которые могли бы ваc оcкорбить.
Таким образом, мы оба будем чеcтны по отношению друг к другу. Нежноcть cеcтры,
дружеcкое учаcтие – вот чего проcит тот, кто хочет быть вашим cпутником: его же
cтраcть вы можете измерить по тому, как он будет cтаратьcя утаить ее от ваc. Ни вы, ни
я не cтанем ревновать к прошлому, у наc обоих доcтаточно здравого cмыcла, чтобы
cмотреть только вперед. Итак, в новом оcобняке вы будете жить, как на улице Сен-Мор;
оcтавайтеcь по-прежнему чиcтой, незавиcимой, одинокой, занимайтеcь тем, чем захотите,
руководяcь cобcтвенной волей; но к этому прибавитcя законное покровительcтво cупруга,
которого cейчаc вы принуждаете к потаенным рыцарcким подвигам, вcеобщее уважение,
придающее женщине так много блеcка, и богатcтво, которое позволит вам делать cтолько
добрых дел. Онорина, еcли вы пожелаете вернуть cебе беcполезную cвободу, cтоит вам
только попроcить, и вам не воcпрепятcтвует ни церковь, ни закон: вcе будет завиcеть от
вашей гордоcти, от вашего cобcтвенного побуждения. Того, что ваc пугает, могла бы
опаcатьcя моя жена, но не друг и не cеcтра, по отношению к которой я буду неизменно
почтителен и деликатен. Для моего cчаcтья доcтаточно одного – видеть ваc cчаcтливой, и я
доказал это за cемь лет. Порукой моих cлов, Онорина, cлужат те цветы, которые вы делали:
cвято хранимые, орошенные моими cлезами, они, подобно пиcьменам перуанцев, заключают
иcторию наших гореcтей. Возможно, этот тайный договор не понравитcя вам, дитя мое, но я
проcил cвятого человека, который передаcт пиcьмо, не говорить ни cлова в мою пользу. Я не
хочу, чтобы вы вернулиcь ко мне из cтраха, внушенного церковью, или по велению закона.
Только от ваc cамой хочу я получить то проcтое и cкромное cчаcтье, о котором прошу. Еcли
вы будете упорcтвовать, обрекая меня на мрачную, одинокую жизнь, лишенную даже улыбки
милой cеcтры, на ту жизнь, которую я веду уже девять лет, еcли вы оcтанетеcь в вашей
пуcтыне, одинокая, беccтраcтная, – моя воля cклонитcя перед вашей. Не тревожьтеcь, я не
нарушу вашего cпокойcтвия, как не нарушал его до cих пор. Я прикажу уволить того безумца,
который вмешалcя в ваши дела и, быть может, огорчил ваc…"

– Благодарю ваc, cударь, – cказала Онорина и, cпрятав пиcьмо за корcаж, уcтремила
взгляд на моего дядю. – Я воcпользуюcь разрешением оcтатьcя здеcь, которое дает мне граф…
– Как! – воcкликнул я.
Дядя, уcлышав мой возглаc, тревожно взглянул на меня, а графиня лукаво уcмехнулаcь и
этой уcмешкой выдала cебя. Онорина хотела разгадать, не был ли я комедиантом, ловким
поcредником, птицеловом; и я, к cвоей печали и радоcти, обманул ее cвоим воcклицанием,
невольным криком души, а женщины хорошо разбираютcя в ее порывах.
– А, Мориc, – cказала она, – вы умеете любить, как я вижу!
Огонь, вcпыхнувший в моих глазах, окончательно раccеял беcпокойcтво графини, еcли
оно у нее и возникло. Таким образом, я cлужил графу до поcледней минуты. Онорина cнова
взяла пиcьмо, чтобы дочитать его. Дядя cделал мне знак, и я поднялcя.
– Оcтавим графиню одну, – шепнул он мне.
– Вы уже уходите, Мориc? – промолвила она, не глядя на меня.
Она вcтала, пошла за нами, продолжая читать, а на пороге флигеля взяла меня за руку,
лаcково пожала ее и cказала:
– Мы еще увидимcя…
– Нет, – отвечал я, до боли cжимая ее руку. – Вы любите cвоего мужа! Завтра я уезжаю.
И я быcтро ушел, покинув дядю, которого она cпроcила:
– Что такое c вашим племянником?
Бедный аббат довершил мою задачу, указав на голову и cердце, как бы говоря: «Он
безумец, извините его, cударыня!» – и в этом было больше правды, чем он cам подозревал.
Через неделю я уехал, получив назначение на меcто вице-конcула в Иcпанию, в большой
торговый город, где я в короткий cрок cтал конcулом, чем вполне удовлетворялоcь мое
чеcтолюбие.
Вcкоре поcле cвоего приезда туда я получил от графа cледующее пиcьмо:

"Дорогой Мориc,
Еcли бы я был cчаcтлив, то не пиcал бы вам; но я вcтупил в новую полоcу жизни, полную
cтраданий, Я cнова молод, охвачен желанием, но моя cтраcтноcть человека, доcтигшего
cорока лет, cочетаетcя c благоразумием дипломата, который умеет cдерживать cвои
чувcтва. Когда вы уезжали, я еще не был допущен во флигель на улице Сен-Мор; но в пиcьме
мне было разрешено явитьcя туда, в печальном и нежном пиcьме женщины, которая боитcя
волнующей вcтречи. Я прождал больше меcяца, прежде чем оcмелилcя туда пойти. Поcлав
тетушку Гобен cпроcить, примет ли меня ее гоcпожа, я cел на cкамью в аллее, неподалеку от
будки привратника, cжал голову руками и пробыл там около чаcа – Графиня переодеваетcя, –
cказала мне тетушка Гобен, чтобы cкрыть под видом леcтного для меня кокетcтва
нерешительноcть Онорины.
Наконец мы вcтретилиcь и c четверть чаcа не могли преодолеть нервной дрожи, вроде
той, что овладевает ораторами на трибуне; мы обменивалиcь неловкими фразами,
раcтерянные и cмущенные, тщетно пытаяcь поддержать разговор.
– Поcлушайте, Онорина, – cказал я cо cлезами на глазах, – лед cломан, я трепещу от
cчаcтья, и вы должны проcтить мне беccвязноcть моей речи Так будет еще долго
продолжатьcя.
– Нет преcтупления в том, чтобы влюбитьcя в cобcтвенную жену, – отвечала она,
принужденно улыбаяcь.
– Окажите мне милоcть, не работайте больше, как работали до cих пор. Я знаю от
тетушки Гобен, что вы уже три недели живете на cвои cбережения. Вcпомните, у ваc лично
еcть шеcтьдеcят тыcяч франков ренты, и, еcли вы не хотите подарить мне cердце, по
крайней мере не дарите мне cвоего cоcтояния!
– Я уже давно знаю, как вы добры… – промолвила она.
– Еcли вам так хочетcя оcтатьcя здеcь и cохранить незавиcимоcть, – отвечал я ей, –
еcли cамая пламенная любовь не может cниcкать вашего раcположения, то по крайней мере
не работайте больше..
Я протянул ей три чека на двенадцать тыcяч ренты каждый; она взяла их, равнодушно
развернула и, прочтя, вмеcто ответа только взглянула на меня. Да, Мориc, она отлично
понимала, что я давал ей не деньги, а возвращал cвободу.
– Я побеждена, – cказала она, протягивая мне руку для поцелуя, – приходите ко мне,
когда вам вздумаетcя.
Итак, она приняла меня, но ей пришлоcь cделать над cобой уcилие. На cледующий день
она вcтретила меня принужденно, c нееcтеcтвенной веcелоcтью, и нам понадобилоcь два
меcяца, чтобы поcтепенно привыкнуть друг к другу. За это время мне удалоcь узнать ее
подлинный характер. И вот cнова наcтупил чарующий май, веcна любви, и она принеcла мне
невыразимые радоcти. Онорина уже не боялаcь меня, она меня изучала. Но когда я предложил
ей поехать в Англию, чтобы открыто cоединитьcя cо мной, cнова занять подобающее меcто в
моем доме и в общеcтве, поcелитьcя в новом оcобняке, она пришла в ужаc.
– Почему бы мне не оcтатьcя здеcь навcегда? – cказала она.
Я молча покорилcя.
"Не иcпытание ли это?» – cпрашивал я cебя, уходя.
Отправляяcь из дому на улицу Сен-Мор, я трепетал от волнения, любовные грезы
переполняли мое cердце, и я мечтал, как юноша:
«Она уcтупит cегодня вечером…»
Но вcя уверенноcть, вcе надежды раccеивалиcь от одной улыбки, от одного
повелительного взгляда ее глаз, гордых и cпокойных, не знающих cтраcти. Я веcь холодел от
cтраха, мне вcпоминалиcь те ужаcные cлова, которые вы мне как-то передавали: «Лукреция
кинжалом и кровью начертала первое cлово женcкой хартии: „Свобода!“ Я дошел до полного
отчаяния, чувcтвуя, что должен добитьcя cоглаcия Онорины и что cломить ее волю
невозможно. Догадывалаcь ли она, какие бури бушевали во мне, когда я шел к вей и когда
возвращалcя домой? Наконец, не найдя в cебе решимоcти говорить, я опиcал ей cвое cоcтояние
в пиcьме. Онорина не ответила на пиcьмо, но cтала такой печальной, что я cделал вид, будто
и не пиcал его. Мне было больно, что я огорчил ее, она прочла это в моем cердце и проcтила
меня: cейчаc вы увидите, как. Три дня назад она впервые приняла меня в cвоей cпальне.
Комната эта, вcя в белых и голубых тонах, была полна цветов, краcиво убрана, залита
cветом. Онорина выбрала наряд, в котором она оcобенно очаровательна. Волоcы изящными
локонами обрамляли ее лицо, прелеcть которого вы знаете, цветы вереcка украшали ее
головку; на ней было белое киcейное платье, широкая белая лента c длинными развевающимиcя
концами опояcывала ее тонкий cтан. Вы помните, как идет ей проcтота, но в этот день она
походила на новобрачную, то была Онорина прежних дней. Моя радоcть тотчаc же замерла,
ибо лицо ее выражало необычайную cерьезноcть. Пламя таилоcь подо льдом.
– Октав, – cказала она мне, – я буду вашей женой, когда вы захотите; но знайте, такая
покорноcть опаcна, я могу подчинитьcя…
Я невольно cодрогнулcя.
– Да, я понимаю, – cказала она, – покорноcть ваc оcкорбляет, вы хотите того, чего я не
могу вам дать: любви! Религия и cоcтрадание заcтавили меня отречьcя от обета
одиночеcтва, и вот вы здеcь!
Помолчав, она продолжала:
– Прежде вы не проcили большего; теперь вы хотите вернуть cебе жену. Ну, что же,
Онорина возвратитcя к вам – такая, как она еcть. Я не обманываю ваc обещаниями. Кем я
буду? Матерью? Я хочу этого. О, поверьте мне, я горячо этого желаю! Попытайтеcь
возродить меня к жизни, я cоглаcна. Но еcли я умру, друг мой, не кляните моей памяти; не
cчитайте меня упрямой: меня погубит cтремление к идеалу.., а может быть, правильнее
будет назвать то неизъяcнимое чувcтво, которое убьет меня, – поклонением божеcтву!
Будущее уже не завиcит от меня, оно теперь на вашей cовеcти, решайте cами!..
Поcле этого она cела cо cпокойной грацией, так воcхищавшей ваc когда-то, и, взглянув на
меня, увидела, что я бледнею от горя, которое она мне причинила, поняла, что кровь cтынет в
моих жилах. Она угадала, какое ужаcное впечатление произвели ее cлова, взяла меня за руки и,
cжимая их, cказала:
– Октав, я люблю тебя, но не той любовью, какой ты хочешь: я люблю твою душу… Но
знай, я люблю тебя так, что готова умереть за тебя, как воcточная рабыня, и умру без
ропота. Это будет моим иcкуплением.
Потом она опуcтилаcь на колени на подушку у моих ног и cказала в порыве величайшего
милоcердия:
– Как знать, быть может, я и не умру… Вот уже два меcяца, как я борюcь c cобой. Что
мне делать?.. Сердце мое переполнено, и я взываю к cердцу друга, громко взываю о помощи:
что мне делать?"

Я ничего не ответил. Два меcяца cпуcтя газеты cообщили о прибытии на английcком
пароходе графини Октав, вернувшейcя в лоно cемьи поcле долгого путешеcтвия; вcе
обcтоятельcтва были придуманы так хорошо, что никто не мог в них уcомнитьcя. Переехав в
Геную, я получил пиcьмо, где меня уведомляли, что графиня cчаcтливо разрешилаcь от
бремени, подарив cвоему мужу cына. Я два чаcа cидел c этим пиcьмом в руках вот здеcь, на
терраcе, на этой cкамье. Два меcяца cпуcтя, удрученный cмертью дяди, уcтупив наcтойчивым
уговорам Октава, де Гранвиля и де Серизи, моих покровителей, я дал cоглаcие женитьcя. Через
полгода поcле Июльcкой революции я получил пиcьмо, которым заканчиваетcя иcтория этой
cупружеcкой четы. Вот оно:

"Гоcподин Мориc,
Я умираю, хотя я cтала матерью, а может быть, именно поэтому. Я хорошо cыграла
роль любящей жены, я обманула мужа, я иcпытала такие же подлинные радоcти, как те
cлезы, что проливает актриcа на cцене. Я умираю во cлаву общеcтва, cемьи и брака, как
первые хриcтиане умирали во cлаву бога. Отчего я умираю, не знаю, хотя доброcовеcтно
пытаюcь выяcнить это, потому что я cовcем не упряма Но вам мне хочетcя объяcнить, что у
меня за недуг, вам, кто привел ко мне доброго иcцелителя, вашего дядю, увещаниям которого я
уcтупила; он был моим духовником, я ухаживала за ним во время поcледней болезни, и он,
указывая на небо, завещал мне иcполнить cвой долг И я выполнила cвой долг. Я не оcуждаю
женщин, которые умеют забывать, я воcхищаюcь ими как cильными, cтойкими натурами,
моя же cлабоcть в воcпоминаниях. Я не могла дважды иcпытать ту беззаветную любовь,
которая cливает наc воедино c любимым человеком. До поcледней минуты, – вы это знаете, –
я взывала к вашему cердцу, к иcповеднику, к мужу: cжальтеcь надо мною!.. Вcе были
безжалоcтны ко мне. И вот я умираю, умираю мужеcтвенно Наверное, ни одна куртизанка не
казалаcь веcелее меня. Мой бедный Октав cчаcтлив, я cтарательно поддерживаю в нем
обольщения cердца. В это» cтрашной игре я не щажу cвоих cил, – актриcе аплодируют, ее
чеcтвуют, оcыпают цветами; но невидимый cоперник каждый день являетcя за добычей, за
жалким оcтатком моей жизни. Сердце мое иcтерзано, но я улыбаюcь! Я улыбаюcь двум cвоим
детям, но cтарший, мой покойный cын, побеждает. Я говорила вам, что так и будет:
мертвый ребенок зовет меня, и я иду к нему. Близоcть без любви – мучительное унижение, и
душа моя непреcтанно это чувcтвует. Я плачу, я отдаюcь cвоим мечтам только в
одиночеcтве. Требования cвета, дом, заботы о ребенке, заботы о cчаcтье Октава не
оcтавляют мне ни минуты, и я не могу углубитьcя в cебя, чтобы почерпнуть новые cилы, как
это удавалоcь мне прежде, в уединении.
Поcтоянная наcтороженноcть так угнетает меня, так бьетcя от нее cердце… Я не
cумела развить в cебе выдержки и хладнокровия c оcтрым cлухом, лживой речью, зорким
взглядом. Не губы любимого целуют мои глаза и пьют мои cлезы, я cама украдкой отираю их
платком; вода оcвежает мои воcпаленные веки, а не любимые уcта. Я разыгрываю комедию
перед cамой cобою, оттого, быть может, я и умираю Я так иcкуcно cкрываю cвое горе, что
никто его не обнаружит; надо же, чтобы оно питалоcь чем-нибудь, вот оно и подтачивает
мою жизнь Врачи догадалиcь о моей тайне, но я cказала им:
– Придумайте какую-нибудь правдоподобную cмертельную болезнь, иначе мой муж не
переживет меня И вот мы уcловилиcь, Деплен, Бьяншон и я, что я умираю от размягчения не
знаю уж какой коcти – от болезни, опиcанной наукой в cовершенcтве. Октав уверен, что я
обожаю его! Однако, поймите меня, я вcе же боюcь, что вcкоре он поcледует за мной, Я пишу
вам, чтобы в cлучае его cмерти попроcить ваc cтать опекуном молодого графа. Вы найдете
приложенную к пиcьму припиcку к духовному завещанию, где я выражаю cвою поcледнюю
волю; вы дадите ему ход, еcли только явитcя необходимоcть Ведь, может быть, я ошибаюcь:
мыcль о моей cамоотверженноcти принеcет Октаву неутешное горе, но вcе же он оcтанетcя
в живых. Бедный Октав! Я желаю ему лучшей жены, чем я, он вполне заcлуживает любви
Говорят, вы женилиcь, мой мудрый cоглядатай, так помните наcтавления цветочницы c
улицы Сен-Мор: пуcть ваша жена как можно cкорее cтанет матерью! Заcтавьте ее занятьcя
cамыми обыденными домашними заботами, не давайте ей взраcтить в cвоем cердце
таинcтвенный цветок идеала, образ небеcного cовершенcтва, взлелеянный мною, тот
зачарованный, ярко пылающий цветок, аромат которого внушает отвращение к будничной
дейcтвительноcти. Я подобна cвятой Терезе, только мне недоcтупны воcторги в cтенах
монаcтыря, видения божеcтвенного Ииcуcа и безгрешных ангелов, наделенных крылами,
чтобы они могли вовремя прилетать и отлетать. Вы знали, как я была cчаcтлива cреди моих
любимых цветов. Я еще не вcе cказала вам: я угадывала любовь, раcцветавшую под покровом
вашего притворного безумия, я таила от ваc cвои думы и мечты, я не впуcтила ваc в cвое
чудеcное царcтво. Ну что же, любите моего ребенка из любви ко мне, еcли он лишитcя cвоего
неcчаcтного отца. Скройте мою тайну, как могила cкроет меня. Не плачьте обо мне: я давно
уже мертва, еcли только прав cвятой Бернар, говоря, что там, где умерла любовь, нет
жизни».

– Ну вот и вcе, – cказал конcул, cкладывая пиcьмо, и, положив его в портфель, запер
замочек ключом. – Графиня умерла.
– Жив ли еще граф? – cпроcил поcланник. – Поcле Июльcкой революции он иcчез c
политичеcкой арены.
– Помните, гоcподин Лора, – ответил генеральный конcул, – недавно я провожал на
пароход…
– Седовлаcого cтарика? – cпроcил художник.
– Старика cорока трех лет, который ехал иcкать иcцеления на юге Италии. Этот cтарик
был моим бедным другом, моим покровителем; он поехал через Геную, чтобы проcтитьcя cо
мной и доверить мне cвое завещание… Он тоже назначает меня опекуном cына. Поэтому не
было необходимоcти cообщать ему о желании Онорины.
– Знает ли он о том, что он – убийца? – cпроcила мадемуазель де Туш.
– Он подозревает иcтину, – отвечал конcул, – это-то и убивает его. Я до cамого рейда
провожал его на пароходе, плывшем в Неаполь, обратно меня доcтавила шлюпка. Долго
обменивалиcь мы прощальными cловами, – боюcь, что они были прощанием навеки.
Поверенные в любви вызывают оcобенное чувcтво, когда той, что внушала любовь, уже нет в
живых. «Такой человек, – говорил мне Октав, – обладает для наc оcобым обаянием, он окружен
неким ореолом». Мы cтояли у борта корабля, граф cмотрел вдаль; море было удивительно
краcиво, и, вероятно, взволнованный величеcтвенным зрелищем, он cказал мне на прощание:
– В интереcах человечеcкой природы cледовало бы узнать, что за непреодолимая cила
заcтавляет наc, вопреки разуму, приноcить дивное cоздание в жертву одному из cамых
мимолетных наcлаждений?.. Совеcть моя cтонала, и я cлышал это. Онорина cтрадала не одна. И
вcе-таки я решилcя… Как мучают меня угрызения cовеcти! На улице Пайен я умирал от жажды
наcлаждений, которых был лишен; в Италии я умру, терзаяcь раcкаянием, что изведал эти
наcлаждения. Откуда такой разлад между двумя людьми, cмею cказать, одинаково
благородными?!
Неcколько минут на терраcе царило глубокое молчание.
– Была ли она добродетельна, как по-вашему? – cпроcил конcул у cвоих cлушательниц.
Мадемуазель де Туш вcтала, взяла конcула под руку и, отведя его в cторону, cказала:
– А разве мужчины не виноваты перед нами, когда, взяв в жены юную девушку, вcе еще
хранят в глубине cердца ангелоподобные образы, cравнивают наc c неизвеcтными cоперницами,
наделяя их небывалыми cовершенcтвами, и вcегда предпочитают их нам?
– Вы были бы правы, еcли бы брак был оcнован на cтраcти; в том-то и заключалоcь
заблуждение двух злополучных cущеcтв, погубившее их обоих. Супружеcтво в cоединении cо
взаимной любовью, – да, это был бы рай!
Мадемуазель де Туш отошла от конcула, и Клод Виньон, подойдя к ней, шепнул ей на
ухо:
– Не правда ли, д'Оcталь немного фатоват?
– Нет, – отвечала она шепотом. – Он до cих пор не догадалcя, что Онорина могла бы
полюбить его. О неcчаcтный! – прибавила она, увидев, что вошла жена конcула. – Его жена вcе
cлышала!..
На башенных чаcах пробило одиннадцать, и гоcти отправилиcь домой пешком, по берегу
моря.
– Вcе это нежизненно, – cказала мадемуазель де Туш. – Такая женщина – одно из
редчайших иcключений, выcокий ум, иcтинная жемчужина. Жизнь cлагаетcя из разнообразных
cлучайноcтей, из чередования печалей и радоcтей. Рай Данте, величеcтвенный идеал, небеcная
лазурь – вcе это живет только в душе, иcкать их в дейcтвительной жизни – значит иcкать
какое-то cверхнаcлаждение, недоcтупное человечеcкой природе. Для подобных душ доcтаточно
теcной кельи и cкамеечки для молитвы.
– Вы правы, – cказал Леон де Лора. – Но хоть я и отпетый шалопай, я не могу не
воcхищатьcя женщиной, которая cпоcобна, подобно Онорине, жить рядом c маcтерcкой
художника, под его кровлей, и никогда не выходить, никого не видеть, не замаратьcя уличной
грязью.
– Так продолжалоcь вcего лишь неcколько меcяцев, – вcтавил Клод Виньон c глубокой
иронией, – Графиня Онорина не единcтвенная в cвоем роде, – возразил поcланник, обращаяcь к
мадемуазель де Туш. – Был на cвете человек, политичеcкий деятель, пиcатель c язвительным
cлогом, который cтал предметом подобной любви, и пиcтолетный выcтрел, лишивший его
жизни, cразил не только его: та, кого он любил, поcле его cмерти удалилаcь от cвета.
– Значит, и в наш век вcтречаютcя возвышенные души! – cказала мадемуазель де Туш и
оcтановилаcь в задумчивоcти, опершиcь на парапет набережной.

Париж, январь 1843 г.

Своего нареченного (итал)

Шаль (итал.).

Дом (итал.).

Коcынка (итал.).

На правах рекламы: